Автор: admin

21 сентября

Ночью в кукуле было тепло, но я вылезла из него вся в оленьей шерсти.

— Где моя платяная щетка?  —  плаксивым голосом пошутил один из пастухов и  посоветовал, — а ты снежком, снежком…

Снега искать не пришлось. Сопки поседели, траву тоже припорошило…

—   Ну,  как оно, с удобствами на улице? – спрашивают меня, когда я возвращаюсь  в палатку.

Мне советуют больше  не выходить  наружу, ведь я в «городских» кожаных сапожках, а  в  тундре сейчас даже кирзачи запросто промокнут. Все ходят в болотниках.

Я надела свои резиновые,  но в обычных носках  ноги сводит  от холода, а шерстяных  у меня нет…

Миша  Масолов из своего НЗ  выделил страдалице теплую байку на портянки.

Вся бригада учит меня их заворачивать…

Тут же разгорается разговор о тундровом житии. Турышев вспоминает, как одна из ответственных работников вынуждена была пробыть в бригаде дней десять. Но ей этого хватило 😉   Когда прилетел вертолет, бедная женщина встретила его чуть ли не со слезами на глазах. А вертолетчик – парень с юмором:

— Ну что, ребята, брать ее или нет?

Ребята пожалели горемыку… 😉

Еще рассказывали про  одного стоматолога  (фамилии я специально выпускаю, байка есть байка,  пересказы событий могут быть и крепко приукрашены!). Так вот  стоматолог приехал в тундру в качестве медфельдшера. Сначала хохмил, болтал без умолку,   а  потом как-то сник, привял…

Через недельку-другую,  заслышав вдали гул вертолета (геологов забрасывали),  бедолага мухой  взлетел на близлежащую сопку,  вырвал с корнем кедрач и ну  им махать   — спасайте наши души!  🙂

Мои собеседники  рассуждают об условиях труда тундровиков. Миша Масолов,   ветврач  из Анадыря,  рассказал, что  в Канчаланской  тундре в месте  пересечения  маршрутов стоят корали.  На  каждые две бригады  —  свой. Хатырчане же перегоняют стада на забой аж в алькатваамский – за столько километров!  А для обработки оленей от личинок подкожного овода кораль и вовсе приходится возить с собой…

—  Товарному стаду нужно иметь свой маршрут, который с другими не пересекается — замечает Турышев, а то всех оводов и  всю  «копытку» (болезнь оленей)  со всех бригад пособирали…

Пастухи  «восьмерки»  (восьмой бригады)  пригнали стадо под самую стоянку. Вот этих вот красавцев и нужно будет обрабатывать.

Восьмерка выпасает товарное стадо, то есть то, которое полностью пойдет на забой. Его комплектуют олешками  из стад разных бригад.

Ветфельдшеры  готовят шприцы, похожие на пистолеты,  надевают  полиэтиленовые перчатки  выше локтей,  облачаются в клеенчатые фартуки – химикаты ядовиты.

Снежно, мокро, туманно. Энтузиазма у мужчин  нет. Кто-то предлагает:

— Может сделать только просчет? Стадо ведь товарное, скоро на забой… Ну чуть больше будет мяса, чуть больше шкур…

Но большинство  отклоняет это заманчивое предложение.

Личинки подкожного овода (их  гадские насекомые откладывают своим укусом прямо в тело  оленей, под кожу),  не только делают шкуры непригодными для использования (они их дырявят, как моль), но и очень допекают животным. Постоянный зуд делает их беспокойными, олешки теряют в весе…

Нам  с Галей, «чумработницам выездной бригады», в  «чуме» не сидится.  Подбросили в костер дровишек, мешнули  в  котле  варево (заяц, олень, картошка – все, что Бог послал!) и бежим смотреть на процесс. Я  еще надеюсь, что мне дадут в нем поучаствовать.

Валера Тегренкеу объясняет, как по внешнему виду отличать производителей, кастратов и важенок (оленух).

И  это   совсем не то, что вы думаете ;). В моем дневнике синим по белому написано : «у важенок панты слезли, у остальных – нет…». 😉

 

продолжение, часть 8 —  здесь

 

21 сентября  (продолжение)

Кораль. Он состоит из четырех частей. Первая (самая большая) – из мешковины, остальные три отсека  —  из деревянных  щитов.

Начинается обработка оленей так.

Животных загоняют в матерчатый кораль. Процесс небыстрый… Стадо долго ходит  вокруг кораля кругами,  пока наконец эти круги не  «переливаются»  вовнутрь. Тут загонщики его разгоняют и на бегу откалывают небольшую часть, которую направляют в отсек 2. Из этого отсека деревянные «двери» (щиты) ведут в отсек 3,  после которого  олени попадают в отсек 4.   И оттуда —   уже на свободу.  Но «на свободу с чистой совестью» 😉  —  уколотые и просчитанные.

В отсек 2  загоняют по нескольку голов, иначе с животными  не справится.  Пока пастухи  специальной решеткой (прижимное устройство)  удерживают оленя,  ветфельдшер всаживает в него свой шприц-пистолет.   Учетчики в тетрадях  отмечают количество важенок, производителей, телят и т. д.

Нас с Валерой Турышевым как самых молодых и неопытных (Валера тоже впервые на обработке)  определили на самую легкую работу — открываем и закрываем двери.

Чтобы олени живее продвигались из отсека в отсек, покрикиваем на них.  Я   выдумываю всякие смешные  «гэй-гой», «клей-гов», «бум-бам». Не знаю, смешно ли оленям,  а  пастухи  смеются.  ;). С выдумкой работается веселе…

Работа мне нравится, даже какой-то азарт появился.  Хотя несколько раз было страшновато —  когда не в меру ретивые  быки старались перепрыгнуть через кораль, чуть ли не задевая нас рогами и копытами. Но по-настоящему тяжело было загонщикам и прижимщикам. Первые мотались без устали, вторым требовалось прикладывать  немалую силу.

Поначалу трудно было с телятами. Они  ухитрялись проскакивать через станок не задержанными, то есть не уколотыми. Приходилось возвращать и повторять попытку.   Мы с Валерой  стали заранее предупреждать зажимщиков: «теленок!» или «производитель!». Последний получал целых два укола.

Так оно – быть производителем!   ;).

Когда  вышла на работу (я так и написала в дневнике – «на работу»!), — было очень холодно, снег  пробирал через резиновые сапоги, жег ступни холодом, просто ломал кости. Руки замерзли до боли. Но  начала работать, — и разогрелась.  Более того – разгорячилась.

Спустился густой туман. Он сначала срезал верхушки сопок, а потом и вовсе утопил их в себе.  Мы   словно на острове.  Клочок земли с коралем, — и ничего кругом. Но здесь, на этом острове, все кипело и бурлило.

Валюша  (уже не могу вспомнить, кто это – фамилия стерлась из памяти…)  принесла три чайника и вязанку кружек. Мы набросились на горячий чай. Такой вкусный я не пила никогда в жизни.  Я вообще здесь стала выпивохой. За раз выпиваю пол-литра. Но пол-литра чаю! :).

Трудились  дотемна, примерно до полдевятого, но все стадо обработать не успели. Это не так страшно, ведь  оно товарное, идет на забой.  Зато просчитали до конца.  Делали это так.

Несколько мужчин стояли  на выходе из матерчатого кораля и подзывали  животных звуками, похожими на те, которые издают  сами олени: «Гэгэп, гэгэп…» Несколько голов (которых успевали сосчитать) выпускали  на свободу, остальных отгоняли взмахами рук, перчаток, курток. Потом опять подзывали…

Интересная это  штука – язык животных. Похоже, он интернационален. В тундре меня научили подзывать оленей,  и я  эти звуки до сих пор помню…

  Несколько лет назад мы с подругой, которая живет в  украинских Карпатах, попали в высокогорное село  Селятин. Там находится заповедник, в  котором  обитают   олени.  Животные  паслись  далеко от нас…Подруге очень захотелось их рассмотреть поближе, а мне  —  сфотографировать, но как это сделать? Ветвисторогие обитатели заповедника отделены  от  людей  металлической  сеткой, но даже если б ее не было, —  как подойдешь к оленю на вольном выпасе? Убежит —  это же вам не ездовой… Вот бы приманить его, заставить подойти поближе!.. 

   И тут я вспомнила чукотский «олений язык», стала издавать  те звуки, которыми  пастухи  подзывали свое стадо. Представьте себе мою радость, когда  карпатские олешки один за другим издалека устремлялись на мой зов и подходили совсем близко  к сетке! Оленям во всем мире намного легче найти общий язык друг с другом, чем людям…

 

Вечером  смотрели  кино.  Правильнее было бы сказать «с вечера», потому что Слава прокрутил 5 (пять!) лент – до 5.30 утра. Оленеводы лежали на шкурах, на своих кукулях (меховых спальниках) и, знай, заказывали фильмы «где стреляют». Им, наверное, в тундре   не хватает острых ощущений ;).

Кое-кто прямо во время сеанса засыпал, но многие досмотрели  всю программу — до победного конца!

Слава рассказал, что были случаи, когда фильмы в бригаде смотрели с  восьми вечера до восьми утра. Ничего себе сеансик! 😉

продолжение, часть 9 — здесь

22 сентября

 

Разобрали кораль и стали собираться в путь. Уезжали с настроением не весьма приподнятым. В стаде большая недостача. Вместо 2 тысяч – всего 900  голов. Пастухи объясняют это тем, что у бригады, выпасающей товарное стадо нет свого,  маршрута. На пересечении с другими олени убегают назад в «родные» стада, оттого и отколы…

Когда я вернулась в редакцию, — то первый материал, который написала для своей газеты, — был о товарном стаде. И хотя он был с претензией на аналитичность,  но начинался живой картинкой  нашей работы на  корале.     

   Я все еще боялась, что шеф, рассердившись на меня (отсутствовала в редакции 45 дней!), влепит выговор с занесением На такой срок он меня не отпускал!!!). Но   прочитав мой первый тундровый опус, Владимир Никитич сказал: «Даже если бы ты написала только один, этот, материал…»

 И выплатил мне суточные (!) за каждый день пребывания в тундре.

  Такой щедрости я никак не ожидала…  

Готовим прощальный обед…

Вместе с нами у костра  над завтраком хлопочет Полина Петровна. Она приехала сюда на месяц, в  отпуск —  к мужу,  ветспециалисту Валерию Александровичу Кутынкеу. А потом отправится в Москву и Ленинград. Помешивая в котле варево, Полина Петровна рассказывает:

— Я когда впервые в бригаду попала, все  поражалась тому, какими здоровыми кусками  пастухи мясо режут. А потом поняла, как у них разгуливается аппетит…  Для них суп – как вода, для оленевода  главное  – мясо и чем больше, тем лучше.

Расставаться  грустно. За несколько дней привыкла к этим людям…

Но нас ждут другие бригады…

Переехали Большой и Малый Илирней.

«Илирней» по-чукотски сердце…

В дороге стали вспоминать, какое сегодня число. Каждый называл разное. Календаря ни у кого не было.

Не вспомнили ни Серега, ни Галя, ни Ясаков, ни Анлек, ни я. Время мы измеряем другими категориями. Оно у нас делится на бригады.

Заночевали в дороге.

Правда на сон у нас со Славой осталось мало времени. Почти всю ночь проговорили у костра – о Хатырке, АКБ и вообще о жизни.

Он очень чтит  своего отца (человека, усыновившего его, когда Слава был совсем крошечным) Алексея Алексеевича Кергитагина  (которого уже  давно нет в живых). Потому очень хотел сына, чтобы назвать его в честь Кергитагина-старшего.  У Славиной жены  Любы Ковалевской, от первого брака есть сын, а  Слава специализируется   по девочкам. 🙂 Одну из дочерей он назвал  Аленкой  — все ж ближе к имени «Алексей»…

Насколько я знаю, совместного сына у них с  Любой так и не получилось. Зато девчонки вышли что надо! Лина имеет пятеро  детей (сейчас она живет в Америке), Алена  — семеро (она в Ягодном),  Люба младшая —  в Магадане. У всех  жизнь сложилась хорошо.

  Увы, Любы старшей  (то есть Славиной жены) уже нет. Она умерла  недавно  от рака. Нет уже и Славы.  Из родной редакции  мне написали так: «Осенью 1992 года  Слава работал в морпорту на плашкоуте матросом-мотористом. Когда экипажи «обмывали» конец навигации, его послали на пришвартованное рядом судно за очередной бутылкой водки. Перешагивая с борта на борт, Слава  поскользнулся на обледеневшем металле и упал между бортов. Обшарили всю акваторию порта, но тела  не нашли…

   Такое бывало не раз. В 1998 году парень упал у всех на глазах, пока искали, чем зацепить, навсегда скрылся подо льдом. Тоже не нашли. В прошлом году еще один выпал за борт – ушел под лед с концами…»

 

23 сентября

Бригада № 2.

Серегу отправили в стадо за провизией.  Я видела, как он ловко метнул чаат (аркан) и с первого раза зацепил  им за рога мощного оленя. Тот рванул, но Серега был упрямее, выволок  животное из стада  и стал подгонять к палаткам. Там ему пришел быстрый конец (оленю, конечно, не Сереге! 😉 ) Пастухи  сразу стали свежевать тушу. Первым делом сняли  камус  — он пойдет на торбаса.  Я принялась помогать снимать шкуру, но Серега сделал мне замечание: «Так мы без жира останемся!»

Да, вместе со шкурой от мяса отдирался жир…

Оленеводы  разделывали  оленя быстро и качественно. Я — расточительно. Учиться надо…

За какие-то полчаса от оленя почти ничего не осталось  Ему отрезали язык, печень сразу стали поджаривать на костре, надев ее на какую-то веточку (мне тоже дали попробовать – вкусно!). Мясо  пойдет   на бульон и  второе блюдо.  Крупные кости    перебивают обухом ножа, достают костный мозг. Тут же съедают. Они называют это «мозговать». Мне как мозговитой труженице пера   предложили отведать. Вкус описать трудно. Неяркий он какой-то…

Короче, от оленя остались одни рога и копыта. Вот какие чукчи рачительные.

«Мы едим все, кроме содержимого желудка» — сказали мне  пастухи. Но и  это не совсем так. У них блюдо такое есть – суп из содержимого оленьего желудка.

К счастью, не угощали.

У  пастухов ничего не пропадает. В моем журналистском блокноте я  обнаружила такие записи: «Кровь варят  для собак, заливают в желудок оленя и дают им вместе с желудком. Желудок используется также  для  изготовления колбасы — рорат. Мясо мелко  подолбить,  смешать с горячим жиром – и в желудок. Копыта молодых  оленей – на  холодец. Или осмаливают на костре и варят, черное снимают, а то, что внутри, едят. 

  Рога  — для нарт  (дуги, на которых нарты держатся)   и на тивичгын (палочки для выбивания  полога и снега с одежды). Панты, молодые рога,  можно жарить – вкусные.  Олений мозг  тоже жарят в масле. Голову варят, можно на холодец.

 Кости долбят и затем варят в воде – получается масло. Его дают собакам и люди едят, особенно, когда олени худые и мясо нежирное.

  Жилы идут на нитки.

  Экологически читая, безотходная разделка.

 

   Брала интервью у двух стариков. Тут стариками называют даже тех, кому чуть больше сорока, но  Тимофей Геманкау  и бригадир Тевлянкау-Ковчок, похоже, действительно,  почтенного возраста. Они не знают русского. Мы сидим у палатки на шкурах, Анлек переводит.

Геманкау стал работать самостоятельно в 16 лет. «Мы выросли среди оленей, — говорит он. – Для нас олени – это жизнь. А сейчас юноша приходит в бригаду и  почти ничего не умеет делать. Но если есть желание, года за 2-3 из  него  можно сделать оленевода…»

Смотрели «Красную палатку».

В кукулях.

Под открытым  морозным небом.

Продолжение, часть 10 — здесь

24 сентября

Вечером было  так холодно, что, залезая в кукуль,  решила вопреки Серегиным наставлениям, ватник не снимать.  Замерзла  до дрожи. Пришлось вставать и растапливать  погасшую  «буржуйку». Ухитрилась после этого  положить на нее коробок спичек (в случае если снова замерзну, а она погаснет…) Через  пару минут коробок вспыхнул факелом.  Серега открыл один глаз и сказал: «Ну-ну…»

После всех этих ночных  замерзаний-вставаний-зажиганий, я, конечно же, проспала. Не успела позавтракать…

Ваня Валетке разбудил меня, когда все были уже на ногах:

—  Спишь? А кто будет на дверях стоять?

Я побоялась, что обработка начнется без меня, потому  не стала завтракать, скорее побежала на свое рабочее место.

Но без еды еле шевелилась. Сразу вспомнила Полину Петровну и ее рассказ о больших кусках мяса. Упросила  Валюшу (по-видимому, чумработница, сейчас уже не могу вспомнить) сбегать принести мне поесть (благо, лагерь совсем рядом!).

Завтрак съели без меня, пока я дрыхла (таков закон тундры «налетай не зевай, а зеваешь не серчай!»). Так что мне  достались  лишь куски недоваренной оленины, которые жевались, как резина. Далеко не все удалось проглотить. Выручили галеты. Довольно безвкусная штука, но  некоторым даже нравится. Собственно, хлеб  здесь печь негде,  и далеко не всегда к мясу в бригаде подается еще что-то… Слава говорит, что когда они  приезжают с АКБ, пастухи всегда первым делом спрашивают: «Хлеб привезли?»

Скучают все-таки по хлебу.

Так вот,  посасывая галеты, я кое-как добыла до обеда. Пастухи все переспрашивали, почему я сегодня не такая  голосистая, как вчера. Я жевала «резину» и делала счастливое лицо…

Обработка шла труднее, чем в восьмой бригаде. Здесь не 900 голов, а целых 3000!  За один день все стадо не обработаешь и не просчитаешь. Его разбили  на две части.  Пока одну обрабатывают, вторую пастухи  окарауливают недалеко от кораля.

Последние 100 голов  — самые трудные. У нас уже нет сил. Олени в конец загоняли загонщиков. Некоторые быки уже перемахивают через кораль. Жажда свободы!

Фото 1  не требует комментариев. На двух остальных – неопознанные объекты.

Фамилию пастуха, позирующего мне (фото 2) , уже не припомню. Его называли в бригаде «негр», но парень не обижался.

Смуглое лицо, африканская  форма носа, светлые ладошки  напоминают о тех давних днях, когда на чукотский берег  высаживались первые американские суда, экипажами которых были в большинстве  своем чернокожие ребята африканского происхождения, и  азиаты. Похоже, они оставили свой след в родословной этого пастуха…

А сопка (фото 3), если я правильно помню ,  называется  в переводе с чукотского на русский «чертова голова». Хотя мне она больше напоминает обезглавленного великана.  Удивительный скульптор – этот тундровый ветер…

Продолжение, часть 11  — здесь 

26 сентября

Серега еще при первом знакомстве  грозился «погонять меня по сопочкам». То есть взять с собой стадо собирать. Вчера я ему напомнила об этом и даже очень настойчиво. Он пообещал разбудить рано утром, но пожалел…

Я проснулась  сама, рано, но совершенно случайно. Выскочила опрометью из палатки – солнце лишь чуть  краснело между сопками, —  вставало.

Серега и Саша Мено собирались в стадо. Сказали, что пожалели меня, потому что дождь. Из-за их жалости я и чая не попила, и не перекусила. Понятно, что на голодный желудок   по сопкам скакать… не очень… Но если  начну  канитель с завтраком, — ребята ускачут без меня, ждать им некогда.

Я присматривалась к тому, как они ходят – не наступая на кочки. Видимо, чтобы не так уставать. Пошла так же, след в след.

   Пастухи научили меня правильно  ходить  — без рывков и ускорений. Нужно взять один темпоритм  и идти, не нарушая его. Так меньше устаешь. Благодаря моим тундровым учителям я теперь умею давать отдых своему позвоночнику, даже безо всякой  спинки стула или опоры — с помощью  палки  за спиной, на которую  опираются локти.

   После того первого выезда в тундру и на всю жизнь я запомнила правило: лучше  путь дольше, но проще, чем короче и труднее. Это особенно важно, когда ты уже не первый день в пути и когда этот путь  чреват неожиданностями. 

  Все это мне очень пригодилась – через много лет – в моих одиночных походах по Карпатским горам.

 

Стадо окарауливает 2-3 человека, а собирает почти вся бригада, так как оно довольно большое и сильно разбредается. Летом и осенью – особенно. Причина –  грибы. Оленье лакомство.

«Кусок»  (так пастухи называют  отколовшийся косяк стада) мы поделили на две части. Одну взял на себя Саша, другую – мы с Серегой.  Впрочем,  мы свой кусок поделили надвое. Я очень горда, что мне доверили…

Кусок подгоняют вперед  свистом и  звучными  окриками – что-то типа «гоп-гоп». Я попробовала украинское «гэй-гэй» — тоже подходит. Но родной язык олени все-таки  воспринимают лучше 😉

Бригадное  стадо довольно послушное, держится кучно. Если происходят отколы, их обнаруживают по заметным оленям.  Для меня заметные – белые (их в стаде немного), но пастухи отличают и других, по каким-то своим приметам. Серега, например, объяснил, что ездовые отличаются более спокойным выражением лица ;).

У быков сейчас гон. Они злые. Мне посоветовали к ним близко не подходить.

Снова пошел липкий дождь. А я, собираясь спросонья, не прихватила шапки.

— Где мой большой зонтик? – шутит Серега.

И я вспоминаю рассказы пастухов о какой-то московской журналистке (тоже из «Комсомольки» — вот повадились! ;)), которая  приехала в Майновскую тундру собирать материал для статьи.  Она изумила оленеводов своим изящным, ярким японским зонтиком. Под зонтиком по тундре… Я представила ;)))))))))))))))))))))

Серега отдал мне свою шапочку,  сам надел капюшон: «Я слишком быстро хожу, дождинки не успевают на меня падать».

Навстречу нам идут другие пастухи с оленегонными лайками. Лайки – трудяги. О них нужно сказать пару слов.

  Кстати, я о них тогда не пару слов, а целую статью в газету  написала! Читателям    понравилась, говорили:  «очень тепло написано».

 

Небольшие росточком,  не толстые, крепенькие, хорошо сбитые. Их в тундре не перекармливают, точнее держат почти впроголодь. Воспитаны в строгости.  Когда пастухи едят, они  не подходят и не выпрашивают подачки (запрещено!). Будет лежать  на земле  туша оленя,  – не тронут, не прикоснуться даже. Им разрешено только облизываться.  😉  Что они и делают, терпеливо ожидая времени, когда хозяин наконец  сочтет нужным их покормить. Однажды я не удержалась и хотела лайке от стола  бросить кусочек мяса, пастухи на меня так посмотрели… Захотелось хвост поджать и убежать. «Разбалуешь нам собак…»

Утром им дают несколько кусков мяса, которое  лайки  отрабатывают сполна, подгоняя оленей,  возвращая  в стадо отколовшихся. Второй раз их кормят только  поздно вечером, но только после того, как поедят люди.

 Толстых  или хотя бы просто упитанных   лаек  я нигде в тундре не видела.  Пастухи говорят, что держать таких  – только убытки.  

Лайки помогли нам пригнать стадо  к коралю. И начался просчет.

* Лайку запечатлил Александр Осипов (Эгвекинот), а кто запечатлил меня, уже не помню…

Продолжение, часть 12 — здесь

27 сентября

Утром тронулись в путь. Проехали переправу …(неразборчиво). Там наловили харитонов  (хариусов). Спекли на раскаленных камнях прямо в костре. Это и есть рыба по-чукотски —  запекается прямо «в одежке» и не солится. Вкуснотища! На материке я была равнодушна к рыбе, а здесь как  останешься равнодушной? Балык, юкола, строганина…

Прибыли в бригаду № 1. На нее возлагаем большие надежды. Как-никак товарное стадо дало «течь». 900 голов для забоя – мало,  собираемся пополнить  его  животными  из стада первой, а возможно и пятой. Послали туда гонцов – Петрова, Валетке и Нейкина — сделать просчет.

Разбили палатки, а  после ужина пошли в «кинозал». Те из нас, кто в этот выезд должен был третий раз смотреть «Аты-баты, шли солдаты» предложили начать с другого фильма, но Слава настоял на своем. В прошлый раз  на самом ярком эпизоде  фильма у пастухов  разбежались стадо. Так что они были вынуждены  остановиться  «на самом интересном месте». Всем было не до кино…

И теперь  Слава чувствует себя ответственным за судьбу киногероев…

Кстати, он рассказал, что в стаде  этой бригады находится 20 его личных оленей (за что Потапов его называет кулаком). Да, 20 оленей – это тебе не одна корова… 😉 Когда-то  пастухи  могли иметь столько оленей, сколько хотели. Но Советская власть определила им норму «кулачества» — 25 голов и ни цента больше. Остальные переходят в совхозную собственность. Так что Славе еще есть куда расти — до полного мироедства… 😉

 28 сентября

Из «пятерки» вернулся вездеход Ведяшкина. Радости мало… Теперь вся надежда на «генерала» — так  главный зоотехник Петров  называет бригадира первой бригады  Ивана Ивановича  Кутенкеу.

Мы с Галей  устроили себе тундровую баню. Прямо в палатке при жарко натопленной печи. Привыкаем к тундровым условиям.

     29 сентября

Стадо подогнали к самой стоянке. Оно огромное – около 4 тысяч.

* Фото Александра Осипова (Эгвекинот).

Олени в нем прямо ручные. Слава сказал: «Видно, в какой бригаде пастухи с олешками чаще общаются». Животные не боятся людей. Подходят совсем близко.  Мне посоветовали угостить их солью. Я  насыпала  на ладонь и протянула ее белому красавцу. Он стал  ее слизывать. Подошли другие и присоединились. А еще они едят галеты.

Один ездовой  так привязался к моей кормящей руке, что  иногда засовывал  голову в палатку, чем сердил пастухов.  Я делала вид,  что его прогоняю ;)…

Просчитывали оленей.

   1 октября

С утра отбили  в товарное стадо 1254 головы (несмотря на то, что в этом стаде тоже  обнаружили недостачу —  около 300 голов, но надеяться больше не на кого…). Работали чатом (арканом). «Кусок», предназначенный для товарного стада, молодежь  (Толя  Мымрин и другие) погнала в восьмерку, а затем в Алькатваам. Валя только приехала к Толику,  — и пришлось расставаться. Она лишь вздохнула: «Год ждала, еще подожду».

Снова смотрели фильм. Снова перегорали лампы.

(кино и немцы с этим ламповым  синематографом! ;))

 

 2 октября

…Сначала Валя увидела двух телят. Потом важенку. Потом мы насчитали 32 головы, убежавших из того «куска», который ребята погнали в товарное. Оленей потянуло к своим. Да… Молодежь не доглядела…

«Они такие сони!..» — охарактеризовала  их Валя.

Да, можно только представить, каково оно — работать в товарном стаде, где каждый олень спит и видит  смыться «домой»…

Начали обработку стада бригады  № 1.

Мне сегодня сделали выговор за то, что  кормила лаек Стажера и Леди во время  нашей еды. Их турнули из «пищеблока». И меня вместе с ними. Поделом. Сказали: «Нечего собак баловать! Им еще работать нужно».

Сегодня их держат на привязи – чтобы не пугали оленей.

  3  октября

Закончили обработку. Самые трудные – последние 300 голов. Просто неуправляемые. По полчаса не удавалось загнать ни одного оленя. Толи люди так устали, толи животные измотались, но оленей  все меньше останавливают крики,  взмахи, кораль и  люди. Перемахивают прямо через голову. Слава получил удар в глаз.

Еле управились…

Связались с Турышевым по рации. Молодежь (Володя Суворов, Толя  Мымрин, Андрей Ранаквургин, Витя Моралькот наконец  состыковались с вездеходом, который шел им навстречу. Но весь косяк  довести до товарного не удалось. Уже будучи в стаде «восьмерки», новоприбывшие олешки  снова разбрелись. Их насилу собрали.

Становится  холоднее. Ночью уже приходиться вставать и разжигать огонь в печке. Зима уже машет нам  своим белым крылом…

* Цветной снимок Александра Осипова — «Кораль».

На черно-белом понятно, кто с кем. Смотрите кого с кем не перепутайте! 😉

Продолжение, часть 13 — здесь

4 октября

Некоторые записи в дневнике я делала очень поспешно. Времени было в обрез – как это ни парадоксально (учитывая то, зачем  я ехала в тундру!).  Но моим журналистским методом всегда было не собирать подобные материалы, а проживать их.   

 В журналистский блокнот я не забывала заносить факты, цифры, фамилии, географические названия, вопросы, которые нужно уточнить… Содержимое блокнота потом перекочевывало на газетные полосы и  уходило в небытие.  Газета живет один день… 

     От того блокнота у меня случайно осталось лишь пару страничек… И   вырезок с собственными статьями уже не найду. И как теперь восстановить то, что в дневнике  обозначено пунктиром: «Летняя стоянка первой бригады. Яранг нет. Меховые палатки. Юкала. Разговор с бригадиром  И.И.К.  (Иваном Ивановичем Кутенкеу?)»?  Видимо, это попало в  газетный материал… Но о чем мы тогда говорили?

   Даже самого Ивана Ивановича не могу припомнить. Кажется, это он на снимке…

  Я была уверена, что не забуду этих людей никогда. Все врезалось мне в память так рельефно, так зачем  записывать? Так думала…

   Разве я могла тогда предположить, что  та первая поездка станет для меня не только значимой – знаковой?  Это было начало начал. То, благодаря чему я сформировалась как личность.  Я поняла, что  чувство уюта для меня – это не  мягкий уголок или импортная сантехника, а совсем другое…

  Я поняла, что дорога  — это  как сосуды, по которым сердце гоняет кровь.  И время от времени меня пробивают  шальные идеи бросить все  и  забуриться в какую-нибудь  глушь таежную, тундровую. От одной мысли об этом сладко замирает сердце…

   После той, первой, поездки меня обуревала фикс идея – устроиться работать на  промежуточну базу в Хатырскую тундру. Я даже стала потихоньку  собирать  информацию, которая мне в этом может помочь. Знала, что меня  большинство людей не поймет.  Но друзья бы поняли…

    Помню, в одной из  командировок в Анадырь я  сидела в квартире моей приятельницы, тогдашнего  собкора «Магаданского комсомольца» Гали Бугашевой. Мы пили чай,  я рассказывала о своей «бредовой идее». Это Галя назвала ее бредовой…  Меня тогда приглашали работать в разные газеты, в том числе и областные, а перевалбаза  — это из другой оперы. Но тут за меня «вступился»  ее муж, известный в то время на Чукотке поэт  Борис Борин.

  — У каждого пишущего человека  должно быть в жизни  нечто,  что формирует его  как личность, как литератора, — сказал Борис Михайлович. – У меня это была война. У нее, может быть, —  перевалбаза?

  Столько лет прошло… Нет уже того дома, где мы обсуждали  мой безумный порыв.  Давно нет  Бориса Михайловича… Но   эти его слова  впечатались в мою память..

Тот осенний денек на перевалбазе действительно  стал перевалочным в моей судьбе. Я поняла, что  —  бродяга. Что дорога для меня – это жизнь. 

  Чувство уюта  для меня всегда  связано с маленькой избушкой посреди тундры или тайги, печуркой, в которой потрескивают дрова, псом, лежащим  у ног, с первозданностью природы…

  А запись… Запись так обыденна…

 

Промежуточная база. Или промбаза. Перевалбаза – еще так ее называют.

Чудное местечко.  Для Чукотки весьма  не типичное – высокие деревья. Тополя. Да такие, что  не обхватишь! На некоторых – орлиные гнезда.

Под неуемными ветрами деревья приняли причудливые формы: вот балерина с согнутой в колене ногой – как перед фуэте, вот регулировщик  с жезлом, вот раскинутые для объятий руки  стариковские с суставами покрученными…

Начало биографии у этой перевалочной базы было успешным. Из Хатырки сюда привезли санями несколько сборно-разборных домиков (их называют тут балки). До 1978 года база была действующей, за нее отвечал  человек со смешной фамилией Замбриборщ А.З. Тут он жил. Потом его отсюда убрали, работает сейчас  на центральной  усадьбе в дизельной.

Раньше и здесь была дизельная. Был свет, было тепло, была жизнь. Клуб с печкой (да не с буржуйкой, а со сложенной из кирпича!), —  Слава тут кино крутил. Жилые балки, гараж, склады. Даже душ настоящий – с краником. На базе  останавливались вездеходчики, чтобы передохнуть и помыться…

Склады наполнялись продуктами, которые потом доставлялись  в бригады.

Это было очень удобно – оленеводам не нужно было  таскать за собой лишний груз, сюда приезжали по мере надобности и брали столько, сколько нужно на ближайшее время. А вертолетчикам  удобно все это забрасывать – за один раз обслужили многих. База занимает выгодное стратегическое положение, она – на пересечении многих маршрутов.

Теперь в балках  тишь, плесень и запустение.  Хотя  следы человеческого  жития  еще  не исчезли. На стене наклеены  репродукции и фотографии из «Огонька» и  других журналов, на столике лампа-керосинка, бутылка с веточками, которые когда-то были букетом…

При входе табличка: «Сии хоромы – для роздыха трактористов и вездеходчиков, но ни в коем разе не мешочников. Есаул Корнейчук».

Но в каком же жалком состоянии хоромы!  Дом без хозяина – не дом. В клубе на стенах дранка, на которую так и не легла штукатурка, в балках – вскрытые ящики с папиросами, спичками, плиточным чаем. Кое-где прогнил пол…

Занялись уборкой. Из того балка, что «для роздыха», вынесли мусор, подмели пол, установили удобно кровати (то есть поставили металлические сетки  панцирных кроватей на деревянные  ящики). Окно с выбитым стеклом заделали рубероидом, залили  в лампу керосин, растопили печь – Ташкент! В комнату сразу набежала масса народа…

Заварили чай из нашей заварки. Плиточный оказался мерзопакостным на вкус.

Пока мы  чаюем в своем балке, в соседнем наводит порядок Ясаков. Он  жарко натопил печь, подогрел воду, достал где-то два ведра, тазик и устроил баню с парной. Дам пропустили вперед…

Потом мы с Галей продолжали чаевать, а в нашем балке один за другим появлялись сияющие, распаренные мужчины. Отфыркивались, пыхтели от пережитого  наслаждения  и выдували чайник за чайником, чайник за чайником…

Часть  наших попутчиков побрезговала уютом  и  переночевала в палатке. А мы (Серега, Мишка, Ваня Валетке, Анлек, Славка и я) блаженствовали в нашем Ташкенте.

На сон грядущий на всех нахлынули воспоминания. Анлек рассказал, как впервые увидел чернокожего африканца на материке  и страшно испугался. Еще  вспоминал, как его поселили в гостинице на 13 этаже,  и он  не решался ступить на балкон…

Заснули поздно. Несколько раз за ночь Анлек падал с кровати. Видимо его Серега во сне сталкивал – привык спать вольготно.  Даже не просыпаясь, Анлек забирался на лежанку и продолжал посапывать – до следующего падения.

Я засыпаю счастливым человеком. Кругом тундра, простор… Кругом все свои…

  Это ощущение  уюта в маленькой избушке среди  необъятного простора повторилось у меня через много лет, в зимних Карпатах. Колыба пастухов, оставленная ими до лета. Я ночую в ней одна…

   А  еще говорят, что нельзя дважды войти в одну реку.

 Вам нельзя, мне – можно.

  

Продолжение, часть 14 — здесь

5  октября

Утром оправились в путь.

В дороге страшно хотелось спать, но Ясаков в который раз предупредил, что он этого не любит — когда пассажиры  в дороге дрыхнут. «Вы отдыхаете в пути, а я рычаги отжимаю. Потом вы меня в пять утра подымаете – мол, отдохнули, ехать надо. Вы-то отдохнули…».

Я вспомнила, как в первый день выезда  мои попутчики  давили на Володю, чтобы ехал в бригаду  на ночь глядя «совсем же чуть-чуть осталось!…». Тот самый случай…

Еще он сказал так: «Вы спите, и мне хочется. Обычно я кофе с собой в тундру беру, а в этот раз забыл – слишком поспешные были сборы в дорогу».

Вопрос безопасности пассажиров тоже немаловажен,  в случае чего, спящий не успеет проснутся, – как он уже покойник…

Нельзя так нельзя! Мы со Славой и Галей изо всех сил пытаемся бодриться. Но веки сами закрывались…

Ясаков не стал нас будить, но когда доехали до места, — сделал нам последнее 369 предупреждение.

Наконец на горизонте показалось несколько меховых палаток и яранг. Это летняя стоянка бригады № 3. О предстоящем нашем приезде пастухов предупредили по рации, они нас ждут. Встречают очень тепло. Пожимают руки, улыбаются, усаживают нас, и тут же – как  в сказке – перед нами оказываются подносы со свежей рыбой, юкалой, галетами.

Мы пьем чай, пастухи интересуются  просчетом.

Петров ничем не может их порадовать. Потери большие – около 1,5 тыс. голов. Почти стадо где-то гуляет.

Мне повезло, я осматриваю летнюю ярангу, которую еще не успели убрать. Сейчас это мастерская и склад одновременно. Здесь сушится и шьется  одежда, изготавливают нарты (тополь вымачивают в кипятке, чтобы лучше гнулся). Посуду  оленеводы хранят в специальных матерчатых мешочках  (понятно, что вымытую, чистую).

Рентувье берет у пастухов анализ крови на эхинококкоз. Нас при этом попросил выйти из яранги – «старушки стесняются».

Он уже дважды оказывал нам неотложную помощь. Гале палец бинтовал, поранила, Анлеку рвал зуб. Зрелище было то еще. Прямо посреди тундры, так сказать, на лоне природы. Никакого обезболивания – проверка на стойкость. Сам Анлек говорит, что в его груди навсегда осталась вмятина от кулака «доктора» (Рентувье рвал зуб, упираясь в пациента свободной рукой). Ведяшкин советует новый стоматологический метод удаления зубов – подцепить тросиком и тянуть вездеходом.

В тундре  снег по щиколотку, метет, а в палатке жара – здорово натоплена  «буржуйка», в чайниках горячий чай.

В брезентовых палатках мне еще в школьные годы приходилось ночевать и не раз – любила походы! Но в меховой палатке  спала  впервые в жизни. Тетя Валя и старушка все сокрушались, что эта палатка  старая и плохая, холодная, без полога. Но я подстелила шкуры и шкурами укрывалась. Благодать!

Палатку шила Света Бабич. Сама она  говорит, что еще не научилась, как следует,  кроить и шить, но муж ее работу одобрил. Говорит: «Лишь бы не дуло!».

В палатке не дует.

Когда нас провожали, тетя Валя сказала: «Приезжайте еще! Приезжайте, когда будет новая палатка».

 

5  октября

Утром оправились в путь.

В дороге страшно хотелось спать, но Ясаков в который раз предупредил, что он этого не любит, когда пассажиры  в дороге дрыхнут. «Вы отдыхаете в  пути, а я рычаги отжимаю. Потом вы меня в пять утра подымаете – мол, отдохнули, ехать надо. Вы-то отдохнули…».

Я вспомнила, как в первый день выезда   мои попутчики  давили на Володю, чтобы ехал в бригаду  на ночь глядя «совсем же чуть-чуть осталось!…». Тот самый случай…

Еще он сказал так: «Вы спите, и мне хочется. Обычно  я  кофе с собой в тундру беру, а в этот раз забыл – слишком поспешные были сборы в дорогу».

Вопрос безопасности  пассажиров тоже немаловажен,  в случае чего, спящий не успеет проснутся, – как он уже покойник…

Нельзя так нельзя! Мы со Славой и Галей изо всех сил пытаемся бодриться. Но веки сами закрывается…

Ясаков не стал нас будить, но когда доехали до места, — сделал нам последнее 369 предупреждение.

Наконец на горизонте показалось несколько меховых палаток и яранг. Это летняя стоянка бригады № 3. О  предстоящем  нашем приезде  пастухов предупредили по рации, они нас ждут. Встречают очень тепло. Пожимают руки, улыбаются, усаживают нас, и тут же – как  в сказке – перед нами оказываются подносы со свежей рыбой, юкалой, галетами.

Мы пьем чай,  пастухи интересуются  просчетом.

Петров ничем не может их порадовать. Потери большие – около 1,5 тыс. голов. Почти стадо где-то гуляет.

Мне повезло, я осматриваю летнюю ярангу, которую еще не успели убрать. Сейчас это мастерская и склад одновременно. Здесь сушится и шьется  одежда, изготавливают нарты (тополь вымачивают в кипятке, чтобы лучше гнулся). Посуду  оленеводы хранят  в специальных матерчатых мешочках    (понятно,  что  вымытую, чистую).

Рентувье берет у пастухов анализ крови на эхинококкоз. Нас при этом попросил выйти из яранги – «старушки стесняются».

Он уже дважды оказывал нам неотложную помощь. Гале палец бинтовал, поранила, Анлеку рвал зуб. Зрелище было то еще. Прямо посреди тундры, так сказать, на лоне природы. Никакого обезболивания – проверка на стойкость.  Сам Анлек говорит, что в его груди навсегда осталась вмятина от кулака «доктора» (Рентувье   рвал зуб, упираясь в пациента свободной рукой). Ведяшкин  советует новый стоматологический метод удаления зубов – подцепить тросиком и тянуть вездеходом.

В тундре  снег по щиколотку, метет, а в палатке жара – здорово натоплена  «буржуйка», в чайниках горячий чай.

В брезентовых палатках мне еще в школьные годы приходилось ночевать и не раз – любила  походы!  Но  в меховой палатке  спала  впервые в жизни.  Тетя Валя и старушка все сокрушались, что эта палатка  старая и плохая, холодная, без полога. Но я подстелила шкуры и шкурами укрывалась. Благодать!

Палатку   шила Света Бабич. Сама она  говорит, что еще не научилась, как следует,  кроить и шить, но муж ее работу одобрил. Говорит: «Лишь бы не дуло!».

В палатке не дует.

Когда нас провожали, тетя Валя сказала: «Приезжайте еще! Приезжайте, когда будет новая палатка».

  Наверное, еще с тех времен завелась в моей жизни чудинка. Если  из-за каких-то переживаний или тревог не спится, и я ощущаю дискомфорт на диване в своей однокомнатной благоустроенной квартире, то  ложусь на диван, накрываюсь шубой и так засыпаю.

  Это очень странная привычка для тех, кто не читал  моего дневника. Но тем, кто его не читал, я о своей чудинке и не рассказываю. Надеюсь, и вы меня не выдадите…  😉

 

 

На снимке:  Петров  результатом просчета не доволен. Зато Слава доволен: у него около экрана никаких потерь и отколов  нет.  Он всегда собирает всех. И можно проводить обработку. Хоть и идеологическую 😉

Продолжеиие, часть 15 — здесь

 

6 октября

У Ясакова нашелся  маленький календарик. Ну и что? Как по нему вычислить дату, когда ты уже не различаешь дней недели (у нас  нет выходных, работаем ежедневно)?

У нас был свой календарь: такого-то числа мы были во второй бригаде… такого-то закончили обработку… такого-то – в пути… значит сегодня такое-то  число …;)  Теперь мне понятно, отчего многие старики-оленеводы не знают своего года рождения и на вопрос, «когда вы начали работать  самостоятельно?» отвечают «давно, давно…»

Утром мы двинули из «зоны яранг» на летнюю стоянку третьей бригады. «Летняя стоянка». Забавно звучит, учитывая, что все кругом в снегу…

Когда отправились в путь,  за нами бежали лайки. Не отставая, по снегу, по воде. Мы грызли юколу и выбрасывали на дорогу  кожицу. Собаки на бегу подбирали ее, но долго  не задерживались. Жеванули пару раз, — и бегом дальше. А некоторые вообще игнорировали  наши подачки, видимо, крепко боялись отстать.

Приехали в бригаду. Красивая палатка, обтянутая узорной, в  синие ромбики, байкой. Познакомилась с чумработницей Леной, женой  молодого бригадира Саши Окока.

Как всегда, нам сразу же и первым  делом дали поесть, налили  горячий чай. Сказали: «Мы ждем вас с 11 часов – по рации нам передали, что едете».

Обработчики разбили  собственную палатку, но я ночевала в бригадной. Когда живешь с оленеводами бок о бок, появляется удивительное чувство сопричастности…

Перед сном прокрутили «Красную палатку» и «Беринга».

Эта вырезка всплыла  между страницами моего дневника – как рояль в кустах. Пожелтевший клочок газеты «Ленинский путь» с заметкой  под дурацким названием «По труду и честь». Собственно, это перечень  ударников труда, награжденных почетными грамотами райкома КПСС и райисполкома. Не велика честь получить грамоту, когда  в тундре столько всего не хватает! Помню рассказы ребят о том, что далеко не всегда вовремя подвозят им  батарейки, свечи, патроны. Не все заявки пастухов выполняются – хотя они у них  более чем скромные —  только самое необходимое. О продуктах питания  вообще молчу.  Мясо, конечно, у них всегда есть, вон оно на своих четырех по тундре бегает, но частенько  случалось, что ни сахара, ни масла, ни  галет подолгу не было. Даже с чаем (!!!) бывала  напряженка.

  Но все-таки… Из всех  бригад  всех трех Беринговских совхозов  отмечен один коллектив. Именно тот, который возглавляет  молодой (совсем молодой как для бригадира) Саша Окок. Простите, «Окок А.М.».

  Но мне как человеку пришлому больше всего запомнился не ударный труд, а вот эта молодая пара… Немногословный, спокойный  Саша и, тоже молчаливая, лирическая Лена. Я любовалась ими. Как они друг друга понимали  —  с полуслова. Как по-детски шептались  в кукуле и хихикали о чем-то своем.

  Через несколько лет я напишу рассказ «Колокольчики в ночи» и мне нужно будет для него образ молодой семьи. Всплывут из памяти  Ококи. Рассказ будет грустным и не о них.  Там молодая тундровичка покидает бригаду перед родами, теряет  новорожденного ребенка и решает не возвращаться назад. Но пастухи, видя, что их  бригадир «осиротел», прикладывают все усилия, чтобы спасти эту любовь… Ситуация совсем другая… Но образ выписан «с них».

  Еще немного (и по-хорошему!) завидовала им. Для их семейного счастья нужно было совсем немного. Яранга, оленина, кукуль… И «роскошь человеческого общения».

 

Продолжение, часть 16 — здесь 

 

9 октября

Вчера Серега снова грозился  погонять меня по сопочкам. Снова не разбудил  (за него это сделал Анлек), но таки погонял!

Мы встали довольно  поздно как  для собирания стада – в 7 утра. На сей раз благодаря Анлеку я хоть позавтракаю перед выходом!

Ваня Валетке дал мне свои 44 размера (!!) болотники,  я их надела на свои чижи (меховые чулки). Вообще-то это не рекомендуется, ногам будет слишком жарко и мокро, но как иначе мне удержать свои стопы в 44 размере? Накрапал дождь, и я получила еще и прорезиненный плащ с барского плеча – с плеча того же Вани Валетке.

Серега сразу взял нешуточный темп – рванул. Шли бы медленнее, но так как вышли позднехонько, нужно было торопиться.

Если бы бригада кочевала, олени так сильно не разбрелись бы. Но последнее время погода была скверная – мело, плохая видимость… Около трех недель пришлось стоять на одном месте. Олени – животные чистоплотные, их тянет на чистые пастбища, не любят пастись  на хорошо «утоптанных», им свежую пищу подавай. Вот и пришлось их собирать километров за восемь-десять (мне показалось, что за все двадцать!).

Как только мы отошли от лагеря,  я почувствовал, как тяжело тягаться  в марафоне  с чукчами. Серега спросил, не тяжелы ли мне сапоги и не жарко ли.  На первых километрах это прозвучало – как насмешка. Холодина стояла та еще! Но довольно скоро я поняла небезосновательность этих вопросов, весь их подтекст…

— Это я еще иду на первой скорости, — заверил меня Серега. – А вот так – на третьей…

Я не успела и охнуть, как его красная с синим шапочка замелькала где-то вдалеке. Нажала на ноги, — и почувствовала, что в груди загрохотало. Стало сперва  жарковато, а потом и жарко до ужаса. Серега знай подбадривал: «Сейчас выработается  сорок второе дыхание…»

Не знаю, как сорок второе, у меня и первое  зашкаливало.  Скоро я  расстегнула плащ, затем полушубок, сняла рукавицы. А когда стали скакать (Серега утверждает, что ползти…) по сопкам, почувствовала, что вся мокрая, готова была снять с себя всю  теплую одежду. Но как раз этого-то делать нельзя – простыла бы в момент.

Мне нужно было спросить пастухов, как одеваться на поиски куска,  или хотя бы присмотреться к тому, как одеваются они. Пастухи собирают стадо всегда налегке, но это я поняла задним числом. А вначале сработала  привычка городской девочки, выросшей на асфальте и ездившей на метро: холодно – одевайся, чем холоднее – тем одевайся теплее.

Кстати,  метро, как и яранга —  «отапливается» только человеческим дыханием.   Но в метро я никогда не замерзала, а в яранге зимой не замерзаешь разве что  в пологе и то только тогда, когда там спят все. Жиденький костерок, на котором   готовят пищу  – слабый согрев зимой…

 

Наконец Серега  меня пожалел и предложил передохнуть на одной из сопочек (а может, ему просто надоело, что я все время плетусь сзади и нужно постоянно оглядываться…). Он присел. Я рухнула рядом. Но в моем распоряжении было  всего пару минут. Рассиживаться  некогда – путь неблизкий, кусок нужно пригнать в бригаду до темна, а лучше – до  обработки. Приходится торопиться. Серега взял мой плащ с рукавицами, привязал их к своему чаату и со словами «долго отдыхать тоже плохо» рванул вперед.

Самое трудное – это сопки. По ровной местности я еще могу ходить долго и не выдыхаться. Но эти подъемы и спуски!…

Мне было неловко признаться, что я выдохлась (ха-ха, а то это было незаметно! ;), поэтому чтобы хоть немного перевести дух, шла на маленькие хитрости. Серега время от времени посматривал в бинокль – искал откол.  Его было не видно. Тогда я настаивала: «Посмотри еще! Внимательнее!». А потом предлагала: «Давай я, вдруг я увижу…» Это были блаженные секунды  НЕХОЖДЕНИЯ.

Когда кусок действительно  появился на горизонте, я его в бинокль не  увидела.

Серега заметил его невооруженным глазом.

Олешки сливались с сопками (которые были черно-белыми) и эти серо-белые точки не так-то просто было рассмотреть. Когда я увидела, как далеко они от нас находятся (а в тундре из-за прозрачности воздуха все выглядит ближе, чем на самом деле), мой дух совсем упал: «Не дойду…» Но не возвращаться же с полдороги!

На все Серегины вопросы я  только кисло улыбалась…

Наконец отыскали стадо, соединились с другими пастухами, которые «вели» свой  кусок, и погнали его на место стоянки. В нашей «цепочке» были старики и  мужчины средних лет, молодежь ушла искать откол вместе с Сашей  Ококом.

Когда увидела оленей вблизи, идти стало легче. Мне поручили собственный участок работы, я подгоняла «своих», довольно бодро посвистывая и покрикивая «гоу-гоу» — как это делают другие пастухи  (Я так и написала —  «другие  пастухи», самовольно «зачислив» себя в  бригаду.  Кстати, через несколько лет я буду зачислена – на целый месяц 😉 – пастушкой  в одну из оленеводческих бригад совхоза «Энмитагино», которая выпасает стадо на  арктическом острове Айон. «Журналист меняет профессию» — была такая рубрика в мою бытность!)

  

В кустах с криками и свистом мне велели не усердствовать – чтобы не распугать олешек. Я убрала звук. Пробираться через непроходимые  кустарники было и мне непросто – то и дело извиваться, наклоняться, переступать… Силы снова покинули меня, и я стала меньше тревожиться об оленях. Но Серега замечал мою  небрежность сразу же. Стоило мне только оставить после себя хоть несколько голов, он, как ни в чем ни бывало, возвращал меня назад: «Оля, внимательнее! Подбери этот кусок!»

Что поделаешь? Я возвращалась…

Во рту пересохло… О чае мечтала по дороге «туда», а по дороге «назад» им уже просто бредила… От жажды губы стали совсем непослушными, свистеть  становилось все труднее – это было больше похоже на хрип, чем на свист…  Мои  слабые окрики все меньше подгоняли оленей:

— Гоу, гоу… — огрызалась я на них.

— Гум-гум, — невозмутимо игнорировали они меня.

То и дело бегать  влево-вправо  становилось все труднее. Стала уже, как пастухи, подгонять их палкой, швыряя ее в их сторону. Потом и на палку не стало хватать сил.

Но Серега не спускал мне ни единого «куска». Все возвращал меня и возвращал.

Только лайка с трудно  выговариваемым  для меня чукотским именем спасла меня от окончательного падения. Хозяин направлял ее к отдаленному куску, и она смело бросалась на животных, от чего те вынуждены были поторопиться в нужную нам сторону. Она была куда лучшим работником, чем я… При всем том, что ее так мало кормят…

Правда несколько важенок  (оленух) оказалось с характером, чуть не взяли  бедную  собачку на  рога. Погоняли ее по первое число! Хозяин вступился…

      Продолжение, часть 17 — здесь