Рубрика: Путевые заметки

4 октября

Некоторые записи в дневнике я делала очень поспешно. Времени было в обрез – как это ни парадоксально (учитывая то, зачем  я ехала в тундру!).  Но моим журналистским методом всегда было не собирать подобные материалы, а проживать их.   

 В журналистский блокнот я не забывала заносить факты, цифры, фамилии, географические названия, вопросы, которые нужно уточнить… Содержимое блокнота потом перекочевывало на газетные полосы и  уходило в небытие.  Газета живет один день… 

     От того блокнота у меня случайно осталось лишь пару страничек… И   вырезок с собственными статьями уже не найду. И как теперь восстановить то, что в дневнике  обозначено пунктиром: «Летняя стоянка первой бригады. Яранг нет. Меховые палатки. Юкала. Разговор с бригадиром  И.И.К.  (Иваном Ивановичем Кутенкеу?)»?  Видимо, это попало в  газетный материал… Но о чем мы тогда говорили?

   Даже самого Ивана Ивановича не могу припомнить. Кажется, это он на снимке…

  Я была уверена, что не забуду этих людей никогда. Все врезалось мне в память так рельефно, так зачем  записывать? Так думала…

   Разве я могла тогда предположить, что  та первая поездка станет для меня не только значимой – знаковой?  Это было начало начал. То, благодаря чему я сформировалась как личность.  Я поняла, что  чувство уюта для меня – это не  мягкий уголок или импортная сантехника, а совсем другое…

  Я поняла, что дорога  — это  как сосуды, по которым сердце гоняет кровь.  И время от времени меня пробивают  шальные идеи бросить все  и  забуриться в какую-нибудь  глушь таежную, тундровую. От одной мысли об этом сладко замирает сердце…

   После той, первой, поездки меня обуревала фикс идея – устроиться работать на  промежуточну базу в Хатырскую тундру. Я даже стала потихоньку  собирать  информацию, которая мне в этом может помочь. Знала, что меня  большинство людей не поймет.  Но друзья бы поняли…

    Помню, в одной из  командировок в Анадырь я  сидела в квартире моей приятельницы, тогдашнего  собкора «Магаданского комсомольца» Гали Бугашевой. Мы пили чай,  я рассказывала о своей «бредовой идее». Это Галя назвала ее бредовой…  Меня тогда приглашали работать в разные газеты, в том числе и областные, а перевалбаза  — это из другой оперы. Но тут за меня «вступился»  ее муж, известный в то время на Чукотке поэт  Борис Борин.

  — У каждого пишущего человека  должно быть в жизни  нечто,  что формирует его  как личность, как литератора, — сказал Борис Михайлович. – У меня это была война. У нее, может быть, —  перевалбаза?

  Столько лет прошло… Нет уже того дома, где мы обсуждали  мой безумный порыв.  Давно нет  Бориса Михайловича… Но   эти его слова  впечатались в мою память..

Тот осенний денек на перевалбазе действительно  стал перевалочным в моей судьбе. Я поняла, что  —  бродяга. Что дорога для меня – это жизнь. 

  Чувство уюта  для меня всегда  связано с маленькой избушкой посреди тундры или тайги, печуркой, в которой потрескивают дрова, псом, лежащим  у ног, с первозданностью природы…

  А запись… Запись так обыденна…

 

Промежуточная база. Или промбаза. Перевалбаза – еще так ее называют.

Чудное местечко.  Для Чукотки весьма  не типичное – высокие деревья. Тополя. Да такие, что  не обхватишь! На некоторых – орлиные гнезда.

Под неуемными ветрами деревья приняли причудливые формы: вот балерина с согнутой в колене ногой – как перед фуэте, вот регулировщик  с жезлом, вот раскинутые для объятий руки  стариковские с суставами покрученными…

Начало биографии у этой перевалочной базы было успешным. Из Хатырки сюда привезли санями несколько сборно-разборных домиков (их называют тут балки). До 1978 года база была действующей, за нее отвечал  человек со смешной фамилией Замбриборщ А.З. Тут он жил. Потом его отсюда убрали, работает сейчас  на центральной  усадьбе в дизельной.

Раньше и здесь была дизельная. Был свет, было тепло, была жизнь. Клуб с печкой (да не с буржуйкой, а со сложенной из кирпича!), —  Слава тут кино крутил. Жилые балки, гараж, склады. Даже душ настоящий – с краником. На базе  останавливались вездеходчики, чтобы передохнуть и помыться…

Склады наполнялись продуктами, которые потом доставлялись  в бригады.

Это было очень удобно – оленеводам не нужно было  таскать за собой лишний груз, сюда приезжали по мере надобности и брали столько, сколько нужно на ближайшее время. А вертолетчикам  удобно все это забрасывать – за один раз обслужили многих. База занимает выгодное стратегическое положение, она – на пересечении многих маршрутов.

Теперь в балках  тишь, плесень и запустение.  Хотя  следы человеческого  жития  еще  не исчезли. На стене наклеены  репродукции и фотографии из «Огонька» и  других журналов, на столике лампа-керосинка, бутылка с веточками, которые когда-то были букетом…

При входе табличка: «Сии хоромы – для роздыха трактористов и вездеходчиков, но ни в коем разе не мешочников. Есаул Корнейчук».

Но в каком же жалком состоянии хоромы!  Дом без хозяина – не дом. В клубе на стенах дранка, на которую так и не легла штукатурка, в балках – вскрытые ящики с папиросами, спичками, плиточным чаем. Кое-где прогнил пол…

Занялись уборкой. Из того балка, что «для роздыха», вынесли мусор, подмели пол, установили удобно кровати (то есть поставили металлические сетки  панцирных кроватей на деревянные  ящики). Окно с выбитым стеклом заделали рубероидом, залили  в лампу керосин, растопили печь – Ташкент! В комнату сразу набежала масса народа…

Заварили чай из нашей заварки. Плиточный оказался мерзопакостным на вкус.

Пока мы  чаюем в своем балке, в соседнем наводит порядок Ясаков. Он  жарко натопил печь, подогрел воду, достал где-то два ведра, тазик и устроил баню с парной. Дам пропустили вперед…

Потом мы с Галей продолжали чаевать, а в нашем балке один за другим появлялись сияющие, распаренные мужчины. Отфыркивались, пыхтели от пережитого  наслаждения  и выдували чайник за чайником, чайник за чайником…

Часть  наших попутчиков побрезговала уютом  и  переночевала в палатке. А мы (Серега, Мишка, Ваня Валетке, Анлек, Славка и я) блаженствовали в нашем Ташкенте.

На сон грядущий на всех нахлынули воспоминания. Анлек рассказал, как впервые увидел чернокожего африканца на материке  и страшно испугался. Еще  вспоминал, как его поселили в гостинице на 13 этаже,  и он  не решался ступить на балкон…

Заснули поздно. Несколько раз за ночь Анлек падал с кровати. Видимо его Серега во сне сталкивал – привык спать вольготно.  Даже не просыпаясь, Анлек забирался на лежанку и продолжал посапывать – до следующего падения.

Я засыпаю счастливым человеком. Кругом тундра, простор… Кругом все свои…

  Это ощущение  уюта в маленькой избушке среди  необъятного простора повторилось у меня через много лет, в зимних Карпатах. Колыба пастухов, оставленная ими до лета. Я ночую в ней одна…

   А  еще говорят, что нельзя дважды войти в одну реку.

 Вам нельзя, мне – можно.

  

Продолжение, часть 14 — здесь

5  октября

Утром оправились в путь.

В дороге страшно хотелось спать, но Ясаков в который раз предупредил, что он этого не любит — когда пассажиры  в дороге дрыхнут. «Вы отдыхаете в пути, а я рычаги отжимаю. Потом вы меня в пять утра подымаете – мол, отдохнули, ехать надо. Вы-то отдохнули…».

Я вспомнила, как в первый день выезда  мои попутчики  давили на Володю, чтобы ехал в бригаду  на ночь глядя «совсем же чуть-чуть осталось!…». Тот самый случай…

Еще он сказал так: «Вы спите, и мне хочется. Обычно я кофе с собой в тундру беру, а в этот раз забыл – слишком поспешные были сборы в дорогу».

Вопрос безопасности пассажиров тоже немаловажен,  в случае чего, спящий не успеет проснутся, – как он уже покойник…

Нельзя так нельзя! Мы со Славой и Галей изо всех сил пытаемся бодриться. Но веки сами закрывались…

Ясаков не стал нас будить, но когда доехали до места, — сделал нам последнее 369 предупреждение.

Наконец на горизонте показалось несколько меховых палаток и яранг. Это летняя стоянка бригады № 3. О предстоящем нашем приезде пастухов предупредили по рации, они нас ждут. Встречают очень тепло. Пожимают руки, улыбаются, усаживают нас, и тут же – как  в сказке – перед нами оказываются подносы со свежей рыбой, юкалой, галетами.

Мы пьем чай, пастухи интересуются  просчетом.

Петров ничем не может их порадовать. Потери большие – около 1,5 тыс. голов. Почти стадо где-то гуляет.

Мне повезло, я осматриваю летнюю ярангу, которую еще не успели убрать. Сейчас это мастерская и склад одновременно. Здесь сушится и шьется  одежда, изготавливают нарты (тополь вымачивают в кипятке, чтобы лучше гнулся). Посуду  оленеводы хранят в специальных матерчатых мешочках  (понятно, что вымытую, чистую).

Рентувье берет у пастухов анализ крови на эхинококкоз. Нас при этом попросил выйти из яранги – «старушки стесняются».

Он уже дважды оказывал нам неотложную помощь. Гале палец бинтовал, поранила, Анлеку рвал зуб. Зрелище было то еще. Прямо посреди тундры, так сказать, на лоне природы. Никакого обезболивания – проверка на стойкость. Сам Анлек говорит, что в его груди навсегда осталась вмятина от кулака «доктора» (Рентувье рвал зуб, упираясь в пациента свободной рукой). Ведяшкин советует новый стоматологический метод удаления зубов – подцепить тросиком и тянуть вездеходом.

В тундре  снег по щиколотку, метет, а в палатке жара – здорово натоплена  «буржуйка», в чайниках горячий чай.

В брезентовых палатках мне еще в школьные годы приходилось ночевать и не раз – любила походы! Но в меховой палатке  спала  впервые в жизни. Тетя Валя и старушка все сокрушались, что эта палатка  старая и плохая, холодная, без полога. Но я подстелила шкуры и шкурами укрывалась. Благодать!

Палатку шила Света Бабич. Сама она  говорит, что еще не научилась, как следует,  кроить и шить, но муж ее работу одобрил. Говорит: «Лишь бы не дуло!».

В палатке не дует.

Когда нас провожали, тетя Валя сказала: «Приезжайте еще! Приезжайте, когда будет новая палатка».

 

5  октября

Утром оправились в путь.

В дороге страшно хотелось спать, но Ясаков в который раз предупредил, что он этого не любит, когда пассажиры  в дороге дрыхнут. «Вы отдыхаете в  пути, а я рычаги отжимаю. Потом вы меня в пять утра подымаете – мол, отдохнули, ехать надо. Вы-то отдохнули…».

Я вспомнила, как в первый день выезда   мои попутчики  давили на Володю, чтобы ехал в бригаду  на ночь глядя «совсем же чуть-чуть осталось!…». Тот самый случай…

Еще он сказал так: «Вы спите, и мне хочется. Обычно  я  кофе с собой в тундру беру, а в этот раз забыл – слишком поспешные были сборы в дорогу».

Вопрос безопасности  пассажиров тоже немаловажен,  в случае чего, спящий не успеет проснутся, – как он уже покойник…

Нельзя так нельзя! Мы со Славой и Галей изо всех сил пытаемся бодриться. Но веки сами закрывается…

Ясаков не стал нас будить, но когда доехали до места, — сделал нам последнее 369 предупреждение.

Наконец на горизонте показалось несколько меховых палаток и яранг. Это летняя стоянка бригады № 3. О  предстоящем  нашем приезде  пастухов предупредили по рации, они нас ждут. Встречают очень тепло. Пожимают руки, улыбаются, усаживают нас, и тут же – как  в сказке – перед нами оказываются подносы со свежей рыбой, юкалой, галетами.

Мы пьем чай,  пастухи интересуются  просчетом.

Петров ничем не может их порадовать. Потери большие – около 1,5 тыс. голов. Почти стадо где-то гуляет.

Мне повезло, я осматриваю летнюю ярангу, которую еще не успели убрать. Сейчас это мастерская и склад одновременно. Здесь сушится и шьется  одежда, изготавливают нарты (тополь вымачивают в кипятке, чтобы лучше гнулся). Посуду  оленеводы хранят  в специальных матерчатых мешочках    (понятно,  что  вымытую, чистую).

Рентувье берет у пастухов анализ крови на эхинококкоз. Нас при этом попросил выйти из яранги – «старушки стесняются».

Он уже дважды оказывал нам неотложную помощь. Гале палец бинтовал, поранила, Анлеку рвал зуб. Зрелище было то еще. Прямо посреди тундры, так сказать, на лоне природы. Никакого обезболивания – проверка на стойкость.  Сам Анлек говорит, что в его груди навсегда осталась вмятина от кулака «доктора» (Рентувье   рвал зуб, упираясь в пациента свободной рукой). Ведяшкин  советует новый стоматологический метод удаления зубов – подцепить тросиком и тянуть вездеходом.

В тундре  снег по щиколотку, метет, а в палатке жара – здорово натоплена  «буржуйка», в чайниках горячий чай.

В брезентовых палатках мне еще в школьные годы приходилось ночевать и не раз – любила  походы!  Но  в меховой палатке  спала  впервые в жизни.  Тетя Валя и старушка все сокрушались, что эта палатка  старая и плохая, холодная, без полога. Но я подстелила шкуры и шкурами укрывалась. Благодать!

Палатку   шила Света Бабич. Сама она  говорит, что еще не научилась, как следует,  кроить и шить, но муж ее работу одобрил. Говорит: «Лишь бы не дуло!».

В палатке не дует.

Когда нас провожали, тетя Валя сказала: «Приезжайте еще! Приезжайте, когда будет новая палатка».

  Наверное, еще с тех времен завелась в моей жизни чудинка. Если  из-за каких-то переживаний или тревог не спится, и я ощущаю дискомфорт на диване в своей однокомнатной благоустроенной квартире, то  ложусь на диван, накрываюсь шубой и так засыпаю.

  Это очень странная привычка для тех, кто не читал  моего дневника. Но тем, кто его не читал, я о своей чудинке и не рассказываю. Надеюсь, и вы меня не выдадите…  😉

 

 

На снимке:  Петров  результатом просчета не доволен. Зато Слава доволен: у него около экрана никаких потерь и отколов  нет.  Он всегда собирает всех. И можно проводить обработку. Хоть и идеологическую 😉

Продолжеиие, часть 15 — здесь

 

6 октября

У Ясакова нашелся  маленький календарик. Ну и что? Как по нему вычислить дату, когда ты уже не различаешь дней недели (у нас  нет выходных, работаем ежедневно)?

У нас был свой календарь: такого-то числа мы были во второй бригаде… такого-то закончили обработку… такого-то – в пути… значит сегодня такое-то  число …;)  Теперь мне понятно, отчего многие старики-оленеводы не знают своего года рождения и на вопрос, «когда вы начали работать  самостоятельно?» отвечают «давно, давно…»

Утром мы двинули из «зоны яранг» на летнюю стоянку третьей бригады. «Летняя стоянка». Забавно звучит, учитывая, что все кругом в снегу…

Когда отправились в путь,  за нами бежали лайки. Не отставая, по снегу, по воде. Мы грызли юколу и выбрасывали на дорогу  кожицу. Собаки на бегу подбирали ее, но долго  не задерживались. Жеванули пару раз, — и бегом дальше. А некоторые вообще игнорировали  наши подачки, видимо, крепко боялись отстать.

Приехали в бригаду. Красивая палатка, обтянутая узорной, в  синие ромбики, байкой. Познакомилась с чумработницей Леной, женой  молодого бригадира Саши Окока.

Как всегда, нам сразу же и первым  делом дали поесть, налили  горячий чай. Сказали: «Мы ждем вас с 11 часов – по рации нам передали, что едете».

Обработчики разбили  собственную палатку, но я ночевала в бригадной. Когда живешь с оленеводами бок о бок, появляется удивительное чувство сопричастности…

Перед сном прокрутили «Красную палатку» и «Беринга».

Эта вырезка всплыла  между страницами моего дневника – как рояль в кустах. Пожелтевший клочок газеты «Ленинский путь» с заметкой  под дурацким названием «По труду и честь». Собственно, это перечень  ударников труда, награжденных почетными грамотами райкома КПСС и райисполкома. Не велика честь получить грамоту, когда  в тундре столько всего не хватает! Помню рассказы ребят о том, что далеко не всегда вовремя подвозят им  батарейки, свечи, патроны. Не все заявки пастухов выполняются – хотя они у них  более чем скромные —  только самое необходимое. О продуктах питания  вообще молчу.  Мясо, конечно, у них всегда есть, вон оно на своих четырех по тундре бегает, но частенько  случалось, что ни сахара, ни масла, ни  галет подолгу не было. Даже с чаем (!!!) бывала  напряженка.

  Но все-таки… Из всех  бригад  всех трех Беринговских совхозов  отмечен один коллектив. Именно тот, который возглавляет  молодой (совсем молодой как для бригадира) Саша Окок. Простите, «Окок А.М.».

  Но мне как человеку пришлому больше всего запомнился не ударный труд, а вот эта молодая пара… Немногословный, спокойный  Саша и, тоже молчаливая, лирическая Лена. Я любовалась ими. Как они друг друга понимали  —  с полуслова. Как по-детски шептались  в кукуле и хихикали о чем-то своем.

  Через несколько лет я напишу рассказ «Колокольчики в ночи» и мне нужно будет для него образ молодой семьи. Всплывут из памяти  Ококи. Рассказ будет грустным и не о них.  Там молодая тундровичка покидает бригаду перед родами, теряет  новорожденного ребенка и решает не возвращаться назад. Но пастухи, видя, что их  бригадир «осиротел», прикладывают все усилия, чтобы спасти эту любовь… Ситуация совсем другая… Но образ выписан «с них».

  Еще немного (и по-хорошему!) завидовала им. Для их семейного счастья нужно было совсем немного. Яранга, оленина, кукуль… И «роскошь человеческого общения».

 

Продолжение, часть 16 — здесь 

 

9 октября

Вчера Серега снова грозился  погонять меня по сопочкам. Снова не разбудил  (за него это сделал Анлек), но таки погонял!

Мы встали довольно  поздно как  для собирания стада – в 7 утра. На сей раз благодаря Анлеку я хоть позавтракаю перед выходом!

Ваня Валетке дал мне свои 44 размера (!!) болотники,  я их надела на свои чижи (меховые чулки). Вообще-то это не рекомендуется, ногам будет слишком жарко и мокро, но как иначе мне удержать свои стопы в 44 размере? Накрапал дождь, и я получила еще и прорезиненный плащ с барского плеча – с плеча того же Вани Валетке.

Серега сразу взял нешуточный темп – рванул. Шли бы медленнее, но так как вышли позднехонько, нужно было торопиться.

Если бы бригада кочевала, олени так сильно не разбрелись бы. Но последнее время погода была скверная – мело, плохая видимость… Около трех недель пришлось стоять на одном месте. Олени – животные чистоплотные, их тянет на чистые пастбища, не любят пастись  на хорошо «утоптанных», им свежую пищу подавай. Вот и пришлось их собирать километров за восемь-десять (мне показалось, что за все двадцать!).

Как только мы отошли от лагеря,  я почувствовал, как тяжело тягаться  в марафоне  с чукчами. Серега спросил, не тяжелы ли мне сапоги и не жарко ли.  На первых километрах это прозвучало – как насмешка. Холодина стояла та еще! Но довольно скоро я поняла небезосновательность этих вопросов, весь их подтекст…

— Это я еще иду на первой скорости, — заверил меня Серега. – А вот так – на третьей…

Я не успела и охнуть, как его красная с синим шапочка замелькала где-то вдалеке. Нажала на ноги, — и почувствовала, что в груди загрохотало. Стало сперва  жарковато, а потом и жарко до ужаса. Серега знай подбадривал: «Сейчас выработается  сорок второе дыхание…»

Не знаю, как сорок второе, у меня и первое  зашкаливало.  Скоро я  расстегнула плащ, затем полушубок, сняла рукавицы. А когда стали скакать (Серега утверждает, что ползти…) по сопкам, почувствовала, что вся мокрая, готова была снять с себя всю  теплую одежду. Но как раз этого-то делать нельзя – простыла бы в момент.

Мне нужно было спросить пастухов, как одеваться на поиски куска,  или хотя бы присмотреться к тому, как одеваются они. Пастухи собирают стадо всегда налегке, но это я поняла задним числом. А вначале сработала  привычка городской девочки, выросшей на асфальте и ездившей на метро: холодно – одевайся, чем холоднее – тем одевайся теплее.

Кстати,  метро, как и яранга —  «отапливается» только человеческим дыханием.   Но в метро я никогда не замерзала, а в яранге зимой не замерзаешь разве что  в пологе и то только тогда, когда там спят все. Жиденький костерок, на котором   готовят пищу  – слабый согрев зимой…

 

Наконец Серега  меня пожалел и предложил передохнуть на одной из сопочек (а может, ему просто надоело, что я все время плетусь сзади и нужно постоянно оглядываться…). Он присел. Я рухнула рядом. Но в моем распоряжении было  всего пару минут. Рассиживаться  некогда – путь неблизкий, кусок нужно пригнать в бригаду до темна, а лучше – до  обработки. Приходится торопиться. Серега взял мой плащ с рукавицами, привязал их к своему чаату и со словами «долго отдыхать тоже плохо» рванул вперед.

Самое трудное – это сопки. По ровной местности я еще могу ходить долго и не выдыхаться. Но эти подъемы и спуски!…

Мне было неловко признаться, что я выдохлась (ха-ха, а то это было незаметно! ;), поэтому чтобы хоть немного перевести дух, шла на маленькие хитрости. Серега время от времени посматривал в бинокль – искал откол.  Его было не видно. Тогда я настаивала: «Посмотри еще! Внимательнее!». А потом предлагала: «Давай я, вдруг я увижу…» Это были блаженные секунды  НЕХОЖДЕНИЯ.

Когда кусок действительно  появился на горизонте, я его в бинокль не  увидела.

Серега заметил его невооруженным глазом.

Олешки сливались с сопками (которые были черно-белыми) и эти серо-белые точки не так-то просто было рассмотреть. Когда я увидела, как далеко они от нас находятся (а в тундре из-за прозрачности воздуха все выглядит ближе, чем на самом деле), мой дух совсем упал: «Не дойду…» Но не возвращаться же с полдороги!

На все Серегины вопросы я  только кисло улыбалась…

Наконец отыскали стадо, соединились с другими пастухами, которые «вели» свой  кусок, и погнали его на место стоянки. В нашей «цепочке» были старики и  мужчины средних лет, молодежь ушла искать откол вместе с Сашей  Ококом.

Когда увидела оленей вблизи, идти стало легче. Мне поручили собственный участок работы, я подгоняла «своих», довольно бодро посвистывая и покрикивая «гоу-гоу» — как это делают другие пастухи  (Я так и написала —  «другие  пастухи», самовольно «зачислив» себя в  бригаду.  Кстати, через несколько лет я буду зачислена – на целый месяц 😉 – пастушкой  в одну из оленеводческих бригад совхоза «Энмитагино», которая выпасает стадо на  арктическом острове Айон. «Журналист меняет профессию» — была такая рубрика в мою бытность!)

  

В кустах с криками и свистом мне велели не усердствовать – чтобы не распугать олешек. Я убрала звук. Пробираться через непроходимые  кустарники было и мне непросто – то и дело извиваться, наклоняться, переступать… Силы снова покинули меня, и я стала меньше тревожиться об оленях. Но Серега замечал мою  небрежность сразу же. Стоило мне только оставить после себя хоть несколько голов, он, как ни в чем ни бывало, возвращал меня назад: «Оля, внимательнее! Подбери этот кусок!»

Что поделаешь? Я возвращалась…

Во рту пересохло… О чае мечтала по дороге «туда», а по дороге «назад» им уже просто бредила… От жажды губы стали совсем непослушными, свистеть  становилось все труднее – это было больше похоже на хрип, чем на свист…  Мои  слабые окрики все меньше подгоняли оленей:

— Гоу, гоу… — огрызалась я на них.

— Гум-гум, — невозмутимо игнорировали они меня.

То и дело бегать  влево-вправо  становилось все труднее. Стала уже, как пастухи, подгонять их палкой, швыряя ее в их сторону. Потом и на палку не стало хватать сил.

Но Серега не спускал мне ни единого «куска». Все возвращал меня и возвращал.

Только лайка с трудно  выговариваемым  для меня чукотским именем спасла меня от окончательного падения. Хозяин направлял ее к отдаленному куску, и она смело бросалась на животных, от чего те вынуждены были поторопиться в нужную нам сторону. Она была куда лучшим работником, чем я… При всем том, что ее так мало кормят…

Правда несколько важенок  (оленух) оказалось с характером, чуть не взяли  бедную  собачку на  рога. Погоняли ее по первое число! Хозяин вступился…

      Продолжение, часть 17 — здесь 

 

 

9 октября (продолжение)

Доконал меня ушедший с сопки вниз, к реке,  кусок, который Серега приказал поднять наверх.  Я, было, взмолилась: после такого спуска уже не смогу подняться! Но командир был непреклонен… 😉

Еле скатилась я и стала суетиться, испуская последний дух. Никак не могла обогнуть оленей, которые упорно  игнорировали  выдохшуюся пастушку.

Когда  остатки сил покинули меня, Серега свистом сам поднял  кусок на сопку, не спускаясь вниз.

Мысленно я послала в его адрес яркий и метафоричный комплимент …

Назад я уже ползла…

Два неосуществимых до возвращения в стойбище желания сверлили голову:  «лечь» и «пить». Ну хоть бы глоточек  из закопченного чайничка!

Но чайник пастухи  берут с собой только на дежурство, а в таких «кратковременных» переходах лишним себя не нагружают. Я старалась по ходу продвижения срывать голубику, но она в это время  уже не сочная, ее «бабье лето» минуло. А вот шикша здорово выручала. Прежде я не очень ценила эту водянистую ягоду. Но теперь набирала целую горсть и медленно разминала во рту языком.  Ее сок – это, конечно,  не чай, но все-таки  влага…

К концу маршрута уже не я подгоняла стадо, а оно меня — стыдно же было прийти в  стан бригады намного позже тех олешек, которых я должна была пригнать…

Мою проходку было  видно издалека – тундра же! Представляю, как выглядела эта цыганочка с выходом на последнем издыхании! Зрелище для пастухов было  захватывающим! 😉 Слава со своими киношками отдыхает ;)…

Думала, пастухи встретят меня дружным хохотом и ехидными замечаниями в стиле: ну что, журналисточка, как оно — оленей пасти? Но вид у меня был такой жалкий…

Меня пожалели.

Никто не смеялся …

Да, переходик был тот еще!.. Слышала поговорку: «Оленеводу руки не нужны, ему ноги нужны, они его  кормят». Да уж… Я со своими длинными, но не натренированными ногами не заработала бы и галеты…

Выдула две литровых кружки чая с банкой сгущенки. Положенные мне куски  мяса отдала лайке. Она их по праву, а не по милости 😉 заслужила…

…Я лежала на  шкурах притихшая и молчаливая. Казалось, никакая сила не заставит меня  пошевелиться. Но…

Один из пастухов сказал: «А кто нам сегодня петь будет?»

(теперь понимаю, что это была проверка «на вшивость»;)).

Я скривилась (но внутренне!) и ответила: «Сейчас… вот только чай допью…»

И что? Думаете, не спела???

Но и  это еще не конец ;).

Только я хотела лечь и отключиться, — прибежали  Анлек and Co, сказали, что мое место на корале (у рабочей камеры)  меня ждет…

«Недолго музыка играла…»

Я дотащилась до кораля, стала на свои ящики и разразилась привычным уже «хэйя-гой!». Рабочий день продолжался…

В  загоне была примерно половина стада. Как выяснилось потом, после просчета, —  2 тыс. голов. Начали  просчет и обработку  поздно, так что  до темна сделали только половину. Решили работать до упора. Подогнали к прижимному устройству вездеход, включили фары…

С наступлением темноты олени стали более пугливыми, работать с ними тяжелее. Животные начисто отказывались входить в предварительную камеру, а в рабочую их приходилось загонять, что называется,  потом и кровью. Над рабочей поместили длинную «удочку», на которую повесили горящую лампочку. Так и трудились…

Бедные животные намучались не меньше нас. Свет от вездехода бил прямо  в глаза, и они боялись выходить в темноту. Две лампочки разлетелись вдребезги из-за того, что олешки беспорядочно шарахались. Заменить новыми  невозможно  —  их уже нет.  Накануне у Славы «полетела» последняя за выезд, двадцатая по счету… Вообще лампы в тундре летят со страшной силой – может от разности температур? Фильм- лампа, фильм – лампа. Прямо одноразовые какие-то…

Когда последняя кинолампа приказала долго жить, Слава пристроил в свою «Украину» обыкновенную лампочку.  Поначалу держал ее в руках, потом приспособился курткой накрывать. Свет был довольно тусклым, но кое-что на экране  все-таки можно было рассмотреть.

 (Во технология! А вы говорите «видео», «цифровое телевидение»… Вам оно  интереснее, чем тогдашним пастухам —  «Аты-баты»? Вряд ли…)

Так и смотрели весь фильм, не ропща.

Слава рассказывал, что Репухов (начальник отдела культуры райисполкома) в свое время никак не мог поверить, что в тундре так быстро лампы горят, пока не прибыл в бригады и не убедился собственными глазами.

Когда лампы над коралем  погасли, и сил уже почти не оставалось (как, впрочем, и терпения!), все ушли в палатку на совет и пить чай. Решили, что в темноте дело «добить» до конца не удастся. У кораля  оставили на ночь двух дежурных с фонариками, следить, чтобы олешки до утра не вырвались на свободу.

Продолжение, часть 18  —  здесь

10 октября

Встали с рассветом. Быстро перекусили мясом, выпили чай без сахара (он в бригаде давно закончился, а у обработчиков  — недавно) и  —  на кораль. Я опять заняла свой пост.  Через прижимное устройство прогнали всех олешек, оставшихся со вчерашнего дня. Но это ведь не целое  стадо.  Поисковая группа   не нашла   все   отколовшиеся «куски». Несколько пастухов вернулось, остальные продолжают поиски.

Днем пропала Лена Окок. Пропажу обнаружили только вечером. Оказывается, она пошла навстречу Саше. Надо же – не побоялась сама на такое расстояние…

Они вернулись вместе.

 

Сегодня был очень красивый туман.  Снова наш кораль был отрезан от всего мира.  Время от времени  из  белой ваты  показывалась то одна, то другая сопочка, и снова ныряла  в  непроглядную  белизну.

«Доктор»  сказал, что если туман уйдет вверх, — будет плохая погода, дождь. Если вниз, — хорошая.

Светлеть стало сверху. Небо заголубило. Завтра, наверное, будет погода. Вертолет?

Я не хочу  назад. Ребята советуют  в случае чего спрятаться за сопками:

— Мы скажам, что ты ушла за грибами. Вертолетчики ждать не любят, —  боятся  «засесть» в тундре  надолго. Погода меняется очень быстро.

Я обещала редактору – до первого вертолета…

Но вот бы мы с этой птичкой разминулись…

Остаюсь… чуть не написала «дома» 🙂

 

 

11 октября

 

Самостоятельно  дошла до  прошлого места сбора оленей.  Почти не устала, так как шла медленно – в своем, а не Серегином темпе. Брала с собой за компанию Альку (собаку). Она ест ягоды (шикшу и голубику) прямо с моей ладони.

 

С раннего утра ребята во главе с Сашей Ококом снова вышли на поиски отколовшегося косяка оленей. Нам передали  по рации из пятой бригады, где, у какой сопочки,  пасется пропажа. Видимо, далеко забрели…  Ребята остаются там на ночь – окарауливать, а с утра погонят   олешек «домой».

Каково им сейчас, ребятам, под открытым небом?  Идет мерзкий дождь  (в своем дневнике я все время писала «на улице  дождь»  😉 или «на дворе слякоть». Привычное словосочетание в этом контексте так смешно читается!) . Прямо скажем, не жарко…

Они взяли с собой теплую одежду, чайник… Но все-таки ночевка под открытым небом…

Лена целый день тоскует. Сидит,  голову уронив в колени. Ждет…

12 октября

 

Вернулись ребята. Пригнали стадо. Примерно 1 200 голов. Нашли его на сопке, неподалеку от пятой   бригады, но далековато от своей, третьей.  Парням повезло, они заночевали у соседей. У тех был сахар и галеты (у нас и галеты закончились!).

Саша рассказал, что когда ночь застает пастухов в дороге, они ночуют у костра и становятся «как жареный хариус» — то и дело поворачиваясь, грея то один, то второй бок.

Уже 16 часов. Обработку делать поздно –  иначе  снова до ночи не успеем.

Нет ничего хуже безделья.

13 октября

 

Сегодня всю ночь не спала. Слышала, как старик во сне то и дело заводит свою протяжную мелодию.

Еще оленеводы во сне продолжают  гонять   оленей: «Гоу! Гоу!»…

 

 

Закончили обработку.

Один  олень   ухитрился перемахнуть через кораль.

Крепко свободу любит.

 

 

*  Ярангу снял Александр Осипов.

Оленя поймала в объектив  Ольга Иванова.

 

Продолжение, часть 19 —  здесь

14 октября

 

По дороге в пятую бригаду наткнулись на затонувший трактор.  Он увяз в болоте в прошлом году. Совсем новенький. Рядом валяются бревна, кто-то пытался вытащить, но не удалось…

Механизаторы сразу стали вспоминать подобные случаи. Бывало, что спасали так  отчаянно, что и сами едва успевали выпрыгнуть…

О технике. Ясаков жалуется, что «Сельхозтехника» плохо снабжает запчастями.  Он их редко получает, хотя Хатырка  обеспечивается ими лучше других сел района.

Нужно честно признать, что при всем при этом на  механизаторов иногда дурашка нападает.

Помню, мы ехали по тундре, и Ясакову с Потаповым вожжа под хвост попала. Устроили гонки по пересеченной местности. Фокус был в том, чтобы обогнать соперника и через открытое окошко  газонуть ему в кабину.  Не стоит уточнять, что чувствовали в это время пассажиры – невольные участники этого ралли.  Я судорожно вцепилась в ручку…

Прибыли на место прошлогодней стоянки. Остов яранги, обрывки книг…

Разбили палатку, поставили кораль, собрали стадо. Все как всегда. Кроме одного.

Завтра обещают вертолет.

Не хочется об  этом думать…

Слушали магнитфон. Ребята любят современную музыку.

15  октября

 

По рации опять обещают вертолет. Но мы крепко сомневаемся, однако вещи собрали. Снимок на память. Фотографируются охотно все. Всем дорога память.

Когда  в одной из коробок на антресолях, я наткнулась на этот дневник и стала его читать, мне захотелось узнать, где они, мои тундровые побратымы, как сложилась их жизнь… Но это сложно – прошло столько лет!.. Через  форумчан, через мою бывшую редакцию, которая теперь называется по-другому, через  знакомых, которые  еще остались на Чукотке, я  пыталась собрать сведения… Не  уверена, что они точны, буду надеятся, что их дополнят мои читатели. Но картина  такова.

 

Ясаков  давно уехал из Хатырки. 

Рентувье работал  фельдшером в больнице. Он умер.

Анлек в поселке, Нейкины там же. 

Валетке – нет  (я не поняла, что значит «нет» — нет  в Хатырке?А где он?)

Окок давно уехал в Майно.

Петров жил в Иркутске, но в 92 году у него что-то со здоровьем не очень хорошо было…подозревали рак …   связь потеряна.

Саша Потапов долго жил в Хатырке, потом уехал с родителями на материк.

А Валера Турышев погиб  в результате  несчастного случая. Такой была официальная формулировка. Но версия, котрую я получила из разных неофициальных  источников, от официальной  сильно отличается.  Я не буду ее здесь выкладывать. Всем Бог судия. Процитирую лишь строки  из письма человека, которому  доверяю.

  «На Чукотке могут убить просто из баловства, желания развлечься. Когда у тебя оружие, хочется его применить в деле. А тундра скрывает все следы. Можно при пиджаке и галстуке выйти в тундру, выследить кого-то и… Никто ничего не разберет. Сколько уже таких убийств было… ничего не доказано.

   Однажды вообще в поселке стрельбу затеяли. Конечно, по пьянке.

 Демократию в Америке сделал его величество Кольт, а в Хатырке – Карабин.

  Ко всем надо быть очень уважительным. За неосторожное слово можно поплатиться жизнью.  В отличии от материка  здесь нет криминальных авторитетов, есть пьяные «базары», за которые можно ответить. И сделают это не авторитеты, а простые граждане.

  В 2001 году в тундре  застрелили  двух молодых парней, вышедших на охоту. Все обставили так, как будто они сами друг друга постреляли. Очень  плоская шутка…»

  Я долго думала, стоит ли такое выкладывать…

  В этом дневнике есть много наива и простоты. Но вранья нет. Все по-честному.

 Так пусть будет по-честному до конца.

 Романтика  — хорошо, «но истина дороже».

  Мне очень жаль всех тех, кого уже нет.

  Они все еще, как видите, со мной…

 

   Рентувье принес рыбу. За несколько дней под открытым небом она замерзла. Чистишь – и руки сводит от холода, после чистки первой перед второй грела руки на костре.

Когда мы пошли на речку  мыть рыбу, Слава издали услышал гул вертолета. Я его услышала лишь через пару минут. И вот появился сам МИ-8. Сначала он пролетел  над нынешней стоянкой. Увидев, что нас там нет, Абрамов повернул свою «птицу» на стоянку прошлогоднюю (где мы в это время находились). Сел подальше от стада. Он потом рассказал, что в каком-то совхозе олешки от страха, который нагнал на них  вертолет, стали перепрыгивать через кораль и сломали его.

Как только  МИ-8 сел, пастухи рванулись его разгружать (все знают, что пилоты не любят долго стоять). Преса, продукты, посылки от родных – все долгожданное и желанное. Слава тащит ящик с кинолампами, на котором написано «АКБ. Кергитагину». Радуется: «Теперь до конца выезда хватит».

Летчики знают, что любят пастухи — привезли им от себя лично  сладкую воду, хлеб…

— Ты еще жива?! – удивляется  Абрамов, обнаружив в этой суете меня.

Выгрузка и загрузка произошла так быстро, что я не успела даже сориентироваться и огорчиться. Но когда дверцы нашего МИшки  захлопнулись, мне замахали руками, и вертолет стал набирать высоту…

Распадки в сопках … Ясное небо… Заходящее солнце… Вдали уже видно Мейныпильгыно…

Хочется плакать. Очень хочется плакать…

Шуток хватило максимум  на полчаса. Остальное время молча смотрю на облака…   Думаю  о тех, кого оставила.

Кусочек себя оставила там, в тундре…

  (продолжение следует)

 

На моем групповом снимке  (увы, помню не всех… ) сидят:  второй слева Миша Масолов (ветврач  из Анадыря),  третий  — Ваня Валетке, четвертый —  Серега Нейкин, перед ним (лежит) Слава Кергитагин.

Стоят: крайний слева – вездеходчик Ведяшкин, второй слева —  медфельдшер Леонид Андреевич Рентувье, третья  —  Галина Васильеван Абрамович (райсельхозуправление), четвертый —  Доржиев, шестой —  главный зоотехник совхоза имени Жданова  Владимир Васильевич Петров, третий  справа – вездеходчик Володя Ясаков.

Продолжение, часть 20 — здесь

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Моя жизнь после этой поездки озарилась каким-то новым светом.  Я поняла, что все дороги, которые некогда вели на Чукотку столичную девочку, выросшую на асфальте, — это были дороги в тундру.

Простор и открытость кочевой жизни…

Осознание себя как частички природы…

Единение с теми, кто рядом, — безо всяких чинов и рангов…

Простая пища, простая жизнь…

Через много лет появится это четверостишие:

А небо так безбрежно и бездонно,

и пища так изысканно проста…

Я создаю уют себе без дома,

жизнь начиная с чистого листа…

Оно  все еще актуально.  И хоть внешне я немного 🙂 изменилась, я  все еще ТА.

И когда меня пригласили работать в Магадан –  в областную молодежную газету,  — то соблазнили совсем не удобствами столицы колымского края и не карьерным ростом. Этот рост я сама остановила, отказавшись от предложения возглавить редакцию. И тот же Владимир Михайлович Дудник, который в свое время звал меня в «Золотую Чукотку», а теперь курировал в обкоме партии прессу Чукотки и Колымы, понял мой отказ правильно.

Не люблю руководить, люблю творить….

В Магадан меня переманили, подкупив возможностью ездить в командировки, в тундру. Я стала спецкором областной молодежки и вела рубрику по оленеводству, которая называлась «Древняя профессия: новые горизонты».

Взялась за это дело горячо и рьяно, перечитала массу специальной литературы, так что, приезжая в бригады, не только слушала, но и сама могла кое-что рассказать пастухам: «А в корякских бригадах…» или «якуты делают так…». Тем не менее, в каждом стойбище вела себя как новичок, ничего не знающий, — лучше удивить, чем стать объектом насмешек.

Скажу по правде, насмешек не было. Разве что беззлобные подтрунивания. Я смело везде и всюду совала свой нос, и ни в одной из бригад любопытной Варваре нос не оторвали. К моему искреннему интересу оленеводы всегда относились с пониманием и даже с уважением. Ведь они и к своему труду относились так же серьезно, как и я к своему. Профессионал профессионала всегда поймет! 😉

Не знаю, почему, но я больше не вела тундровых дневников. Наверное, думала, что и так ничего не забуду.  Но многое все-таки стерлось из памяти  — ведь столько  прожито и пережито…

Отдельные (но яркие!)  фрагменты возвращают меня в те дни…

Например,  вспоминаю, как рвалась в Омолонскую тундру на  отел…

Я поставила перед собой цель побывать в оленеводческих бригадах во время всех  важных сельскохозяйственных кампаний. А эта ведь — самая важная!

Договорилась по телефону с Омолонским совхозным начальством, что оставят мне место в вездеходе. Но билетов на самолет уже не было. На отел могли отправиться, не дождавшись спецкора…

Меня с моим редакционным удостоверением поставили в очередь на бронь. Я была третьей в списке, а перед самым отлетом освободилось только два места.

Помню, как взмолилась, обращаясь к счастливчику, которому выпала удача  (он числился в списке под № 2):

— Дядечка, уступите свое место! Вам ведь все равно – день туда, день сюда, а у меня отел начинается!!!!

Почему вся очередь засмеялась, я поняла только потом, когда  «дядечка»  уступил мне свой посадочный талон со словами:

— Желаю вам удачно отелиться! 🙂

Помню маленьких  оленят, у которых разъезжались ноги на снегу…

Они громко утробно «хрюкали» (звук был именно таков!)…

Помню ослепительный апрельский снег,  и я еду на нартах в аргише  (караван оленей).

Накануне вездеходчик (такой-сякой!) поломал колею, и мои нарты выделывают каскадерские трюки на одной полозье, пока не перевернутся. Я смеюсь, пастухи думают, что дурачусь. На самом деле, просто не знаю, как удержать нарты в горизонтальном положении при поломанной колее.

Еще вспоминаю этот спуск с крутенькой сопочки. Страшновастенько, что нарты сзади подобьют оленей, и те усядутся назад —  прямо на меня. Чтобы этого не случилось, я  (по совету пастухов) торможу правой ногой. За мной взмывает ввысь фонтан снега. А скорость спуска… Дух захватывает…

Но, если под снегом окажется какой-то пенек…

Боже, сохрани мне ногу,  ни о чем больше не прошу! 😉

Еще вспоминаю перевалбазу в Омолонской тундре. Ее начальника, моего земляка с Украины, тернополянина Володю Лаврищука и его жену-эвенку Катю. Дети – Тарас и Оксанка — с очень характерными восточными чертами лица. Похожи на мать. Они  выросли в омолонской тундре…

— Володя, а кто твои дети по национальности? — улыбаясь, задаю вопрос.

— Не знаю… Наверное, украинцы…  😉

— Володя, давай споем нашу, народную!

Он запрягает оленей и заводит:

«Ой чий то кінь стоїть,

Що сива гривонька…»

Я подхватываю. Поем на два голоса…

Как чудно  звучит украинская песня среди тундры с редкими  чахлыми  лиственничками (в Украине они растут в Карпатах – высокие, с мощными стволами).  Володя уточняет, что  у них на Тернопольщине кони не «копытят», как на Чукотке — олени, а «тібенюють». Это новое для меня, диалектное, украинское слово я узнала в Омолонской тундре :).

Баньку помню на этой перевалбазе..  Домики, такие аккуратненькие… Приветливые старики и старушки, которые там доживали свой век, мы к ним по очереди ходили в гости…

И снова — желание остаться тут навсегда…

На снимках  Ольги Ивановой  Омолонская тундра.

Фотопортрет собкоровского периода сделан Михаилом Гермашовым, который до сих пор трудится на газетном поприще  Чукотки – в «Крайнем Севере».

Портрет понадобился одному из журналов, опубликовавшему мои рассказы, написанные  на Чукотке.

Как видите, я там не только оленей пасла 😉

Окончание, часть 21 — здесь

…Помню, несколько иной быт  эвенков. Женщины  не в керкерах (меховых комбинезонах), а в юбках, с  фартуками, расшитыми бисером, с яркими платками на перевязи. Одежду украшают геометрические узоры.

Едят в омолонской тундре не на коленях, а на низеньких складных  столиках.  И  посуда у каждой семьи  яркая, красивая… Но то же гостеприимство, что и в бригадах чукотских.

Мне позволили  примерить одежду и  сфотографироваться  в ней… (на снимке  эвенская одежда – та,  что с юбкой  и шапочкой, а где с кухлянкой и с малахаем – корякская )

Еще помню  Канчаланскую тундру. Там почему-то было модно шить себе конагты (название —  условное, конечно, потому что на самом деле   «конагты» — это   меховые штаны)  из … одеял. Нигде больше я такого прикольного прикида  не встречала.

В канчаланской  бригаде видела гонки на оленьих упряжках. Один из пастухов мне специально организовал езду  «с ветерком» — на собственном  копытном транспорте.  Иномарки отдыхают 😉 …

В Канчаланской тундре меня  учили запрягать оленей.

Еще ходила на ночное дежурство в стадо. Сопровождавший меня пастушок, дойдя до места выпаса, преспокойненько улегся на снег и… задремал.  А я…

Эти серые олешки в свете недоделанного северного сияния (одноцветного) на белизне снега, в темноте можно было принять за волков (ночью все кошки серы, об оленях  же и говорить нечего!).

Да и этот подлый волчий вой издалека…

Айонская тундра запомнилась тем, что  —  гладкая, как ладонь.

Я все пыталась выспросить у вездеходчика, как он находит ориентиры, чтобы не сбиться с пути,- ведь на пути  ни сопочки, ни деревца…

Он пытался мне объяснить, показать эти ориентиры, но я их так и не увидела…

Помню, как пастухи мне поручили собирать дрова. И я старательно их искала…  Догадаться, что на острове Айон дровами называют просто веточки дерна, было трудно…

Помню, как  один из вездеходчиков и ветврач Краснорылов (оба русские, но много лет прожившие в Чаунском районе) учили меня  чукотскому языку…

Избушка  охотников, которую мы проезжали… Уже не помню фамилии  того русского охотника  и его жены-чукчанки, но помню их маленькую пещерку-ледник, где хранят  добычу (на вечной мерзлоте нетрудно ее сохранять 😉 ).

И снова мысль: остаться бы здесь…

Из-за нелетной погоды я застряла на острове дольше положенного — начался мой отпуск. Айон был в плотном тумане, вертушкой и не пахло… Местные ребята вывезли меня через Малый Чаунский пролив на амфибии… Но туристская  путевка по Камчатке, в Долину гейзеров, все равно безвозвратно сгорела. Группа ушла в поход без меня :(…

В отпуск я полетела на Сахалин и там с рюкзаком за плечами  наверстала упущенные километры…

Эти  воспоминания  конкретизировать  не буду. Они все (или многие, по крайней мере) попали в мои рассказы, которые  разлетелись в разные концы земного  шарика – к моим друзьям и  знакомым. Попали даже  на Южный Полюс, на остров  Галиндес. Украинские полярники пополнили ими библиотеку антарктической станции  Академик Вернадский. Как говорится, от нашего полюса – к вашему ;). Надеюсь, мои чукотские рассказы и стихи согревают зимовщиков на Ледовом континенте  (об этом я написала  небольшую поэму  «Ледовая разведка»). Так что кочевые километры пройдены не зря…

Конечно, не зря. Даже если бы не было рассказов…

Из тундры начался мой путь к себе. Я открыла в себе себя настоящую. Ту, с которой уже не расстаюсь.

И никто не перекроет этот путь, не свяжет мои крылья, не поломае6т мне колеи.

Я все еще кочую.

Значит, жива.

        The end

Спасибо  всем  (тогдашним и теперешним), кто сопровождал меня в этом   путешествии!

П.С.

Через много лет после Чукотки во мне снова вспыхнула страсть к путешествиям, приключением и жизни на природе.

О том, как она реализовывалась, вы можете прочесть в путевых заметках на моем сайте:

Карпатский дневник(солник на г. Попиван)

Маршрутом проб и ошибок  (сольник)

Проснуться в горах

Моя вершина  (сольник, Говерла)

Ария персидской гости (Иран)

Прощальная гастроль (сольник, Карпатские двухтысячники) 

Мой высокогорный уют

Дуэтом на Шпицы

По следам стихийного бедствия (сольник, Карпаты) 

Романтическое одиночество

 

Где Макар телят не пас (одиночный поход по карпатским полонинам, высокогорным пастбищам)

Имеются в моем походном  багаже также пещерные приключения — спелеопоходы и тренинги:

Заметки «Из дневника Летучей  мыши»   пещера «Кришталева»

Поход-разведка «В подземелье за открытиями» (пещера Млынки)

«Свет для друга» на «Траверсе»  (спелеопоход-тренинг с незрячими людьми)

Пещерная одиночка (дневник) на Тревел.орг («Малосольник з горбокоником»)  пещера Млынки.

Ничего себе списочек, да? 😉