Автор: admin

Как-то раз на Енисее

 

Очень трудно найти золотую середину между полным доверием и тотальной недоверчивостью. Часто люди шарахаются между этих двух полюсов, вместо того, чтобы оказаться на экваторе.

Расплата за чрезмерную доверчивость бывает суровой. И человек, попавший в такую передрягу, например, сталкиваясь с предательством, делает вывод: «Все! Больше НИКОМУ не верю. ВСЕ ЛЮДИ  обманщики». Кстати сказать, под «ВСЕ» часто подразумевают одного-двух. Ну даже если трех… Разве это ВСЕ? Хочется спросить: «А ты всех до одного людей проверил на вшивость?».

 

В моей жизни тоже был момент, который мог стать мостиком между одним и другим полюсом: верю всем-не верю никому. И случилось это по дороге в Норильск, куда я отправилась на студенческую практику.

 

 

 

 

Этот город за полярным кругом на 69 параллели, по крайней мере, тогда, когда я там побывала, имел довольно жалкий вид.  Ни единого деревца на улице (вечная мерзлота!), ни цветочка, ни кустика. Дома все какие-то обшарпанные, серые, с облупившейся краской (это сильные ветры над ними так поработали).

 

 

 

 

 

Норильск находится в яме,  которую окружают заводы металлургического комбината —  никелевый, медный заводы, еще какой-то. В его цехах люди работали в респираторах из-за вредных испарений, но жители города ходили по улицам без оных. И если все заводы, разом, делали выброс, дышать в «яме» было трудновато. До сих пор помню привкус металла на губах.

 

 

 

 

Кроме  цветных металлов в Норильске был пивзавод. Он пользовался большой популярностью. В магазине вешали табличку «Больше ящика пива в одни руки не продаем!». Там впервые я узнала о существовании пивных алкоголиков. В городе был полусухой закон, а пиво алкоголем не считали, несмотря на его градусы…

Но окрестности города с его лесотундрой и множеством озер, в которых кишмя кишела рыба, мне не забыть никогда.  Надеюсь, что хоть там человек  не успел навести свои порядки…

 

Добираться в Норильск обычным путем – прямым самолетом – это не про меня. Мне нужно с переподвывертом. Чтобы как можно больше увидеть всего экзотического. То есть поездом до Красноярска, а потом теплоходом по реке Енисей  до Дудинки. А с Дудинки  тарахтящей узкоколейкой типа «Как закалялась сталь» уже до Норильска.

 

 

 

 

Ехать приходилось авантюрно, навскидку, — так как предварительно взять  билеты на речное судно не представлялось возможным. И когда поздно вечером я прибыла в речной порт, касса была уже закрыта, а в закрытом  окошке стояла табличка: «Билетов до Дудинки нет».

Добрые люди подсказали обратиться прямо к команде судна и заплатить им непосредственно. Резервные места-де всегда есть. Вместе мо мной на это решилась еще одна девчушка, которой тоже негде было в Красноярске  переночевать.

На борту нас встретила добродушная  стюардесса. Или как называются те, кто заботится о пассажирах на корабле?  Она любезно согласилась помочь. Открыла своим ключом какую-то пустую каюту, взяла с нас стоимость билета и разрешила переночевать (судно отчаливало утром). Довольная, я заснула сном праведника – мир не без добрых людей!

 

Но оказалось, что мир также и не без злых людей. Утром на «наши» места пришли пассажиры с купленными в кассе билетами, а нашей стюардессы и след простыл. Оказалось, что отработав последний рейс,  она списалась на берег и возвращаться на это судно не собиралась. Вот тут, вроде бы настало время для неутешительных обобщений.  Как после этого верить людям? Ведь перед ней были молодые, неоперившиеся наивные девчушки, которые ей доверились? Как???

 

А вот так.

 

Услышав о нашей ситуации, экипаж позволил нам остаться на судне. И, так как денег на еще один билет у нас не было, разрешил нам проехаться «за так».

А добираться нужно было несколько суток! Неужто мы должны провести ночи на палубе, обдуваемые холодными ветрами?? Но МИР НЕ БЕЗ ДОБРЫХ ЛЮДЕЙ. Мужчины, у которых были законные билеты в «нашу» каюту,  ночевали вдвоем на узенькой  верхней койке, чтобы мы с девчушкой могли спать вдвоем на нижней! И так весь маршрут   Красноярск – Енисейск – Верещагино – Туруханск – Игарка – Дудинка.

 

 

 

 

Енисей —  одна из самых длинных и полноводных рек мира. Красота неимоверная: перекаты, пороги, скальные выступы, множество островков и рукавов (см. фото – не мое, с Инета) . Но вот запомнилась мне эта поездка не столько красотами, сколько своим опытом, который там приобрела. И выводом:  на всякого подлеца есть два молодца.  Ищите их и найдете.

А иногда вот так неожиданно они объявляются сами…

 

 

 

 

 

 

Случай № 22  здесь. 

 

Как я оказалась в тюрьме  

 

 

Когда работала на Колыме, мои рассказы были напечатаны в альманахе «На Севере Дальнем» и в журнале «Дальний Восток». Первые отзывы на эти публикации пришли ко мне со странным обратным адресом: какие-то буквы и цифры. Из военной части? Военных на Дальнем Востоке хватает, но отзывы были не от них.

 

Письма написали мне заключенные из колоний, в тюремной библиотеке которых находились эти журналы. На рассказы в «Дальнем Востоке» отзывов пришло больше (там была моя фотография, которую выкладываю – оцените мой литературный талант 🙂 ).

 

 

 

 

 

Письма  читателей из-за колючей проволоки меня повергли в изумление. Я не поняла, чего от меня хотят эти люди. Некоторые послания были с такими грамматическими ашипками и аписками, что понятно: книги в эти руки попадали редко. Разве что Уголовный кодекс…

Уже потом, ближе познакомившись с (ха-ха) преступным миром, я узнала, что, на самом деле,  хотят заключенные от женщин, которым пишут.

 

 

 

 

Да простит меня Василий Макарович, но «Калина красная» — это ненаучная фантастика чистой воды. На самом деле, осужденные переписываются с заочницами (и даже женятся на них) только с одной целью – чтобы те слали им посылки, хлопотали о досрочном  освобождении и привозили на свидания себя – узаконенный в колонии секс раз в три месяца. Чаще всего разным «заочницам» пишет один и тот же заключенный – за долю с посылки.

 

В посланиях, пришедших на мое имя, был стандартный набор: «беда, когда даже письма писать некому», «и стреляли  в меня, и выбрасывали с поезда…». Одним словом, бедный я, разнесчастный, пожалей и полюби.

С полюби, понятное дело,  не сложилось. Даже переписка не состоялась.  Самый первый «поклонник моего таланта» (самый, кстати, активный!) писал, что осужден за драку — девушку защищал. Но я быстренько пробила через   знакомых в органах – сидел он за истязание своей сожительницы. Чтоб было понятнее, истязание – это систематическое избиение, издевательства (а даже пытки).

В общем,  рыцарь печального образа остался без моих передач 😉

 

И думала я, что на этом мои связи с преступным миром закончились. Ан нет.

 

Однажды мне предложили проект, связанный с осужденными. Вместе    психологом Натальей Максимовой мы начали проводить  психологические исследования среди  осужденных. И с этого момента пошла я по лагерям, по тюрьмам:  Одесса, Самбор, Прилуки, Ковель,  Мелитополь,  Львов, Харьков (в том числе и «знаменитая»  Качановка (сперва там побывала Оля, а уж потом Юля! ;)), Лукьяновский СИЗО, спцшкола в Херсонской области…

 

На первых порах проект был мне интересен (этот пласт человеческой жизни, этот разрез общества я, слава Богу, никак иначе познать не могу!). Но я ощущала колоссальную усталость во время каждой такой командировки.

Недоумевала: ведь в колонии к нам с Натальей Юрьевной было особое отношение. Со стороны сотрудников – так как мы приезжали по звонку генерала, и прием нам организовывали на самом высоком уровне. В колонию и назад, в гостиницу, нас привозили на служебной машине, обедали мы не в зэковской столовке, а в офицерском кафе с разными дополнительными прибамбасами. Для осужденных же всякий новый человек в этой закрытой зоне – большая радость, так как  — новые впечатления и тема для разговоров. Заключенные с удовольствием давали мне интервью (в том числе насильники и убийцы), причем добровольно.

В одном из харьковских учреждений по исполнению наказаний (так по-умному называются колонии) был свой  духовой оркестр. Заключенные встречали нас с Натальей Юрьевной мелодией «Києве мій», а провожали «Прощанием славянки» (сотрудники клялись, что  они здесь ни при чем, это была инициатива самих осужденных).

Так откуда же эта смертельная усталость?  Мы были словно выпотрошенные изнутри.  Когда доползали вечером до гостиничной койки,  не было сил даже разговаривать.

Я связываю это состояние с огромным негативом, которым переполнено  закрытое пространство колоний. Серые, обшарпанные стены, длинные бараки с двухэтажными койками (правда, не во всех колониях), одинаковые черные, темно-синие робы, стриженные под ноль головы и общий настрой тех, кто пребывает в этих стенах (как сотрудников, так и заключенных).  Первые чаще всего «снимают стресс» (кавычки не пропустите!) алкоголем, а осужденные — всякими извращениями. Кстати сказать, сотрудники не хуже заключенных ботают по фене и матерятся… Ужасное профессиональное выгорание, и какая там психологическая реабилитация? Кто ее видел?

 

 

 

 

Какое понимание дали лично мне эти визиты? Наше окружение формирует нас. Среди злых, угрюмых, жестоких и даже просто нытиков практически невозможно оставаться  оптимистом-альтруистом. Происходит огромная утечка энергии.

 

Когда я чувствую, что попадаю в такое окружение, то совершаю побег и – без права переписки. Как в том случае на Колыме…

Случай  № 23  здесь. 

 

  Как я стала моржом или Кое-что о профессиональной деформации

 

 

 

 

Мои  журналистские материалы не зарождались в кабинете. Когда писала о шахтерах, то спускалась в шахту и, согнувшись в три погибели, выстаивала с ними целую смену. Чтобы написать серию статей об оленеводах, кочевала с ними по тундре, вместе с другими  участвовала в обработке оленей от подкожного овода, ходила на дежурства, спала в яранге, питалась с ними из одного котла (ела, как у них принято,  без соли, в том числе сырую рыбу и сырое мясо).  Для подготовки очерка о шофере дальнобойщике, — проехала долгий маршрут по Иультинской трассе на его МАЗе. Это называется метод глубокого погружения.

Но один случай глубокого погружения случился у меня в самом прямом смысле слова…

 

 

 

 

Для своей  авторской радиопередачи «Сам собі» я  готовила выпуск об одной женщине, которая буквально погибала, но потом вытащила себя из беды, как Мюнхгаузен  вытащил себя из болота за косичку.

 

Скоропостижно скончался ее  любимый и любящий муж и вместе с ним ушли благосостояние, покой и здоровье. Она каждый день ходила на кладбище, как на работу, а работать просто не могла. После череды потерь и неудач у бедной вдовы произошел сбой  во всех железах внутренней секреции, и отнялись ноги. Она ходила на костылях.

К счастью, нашлись люди, которые ее поддержали. Они привели страдалицу в Киевский валеоцентр (в Гидропарке). Там она плотно занялась своим здоровьем и даже стала окунаться в прорубь. И случилось чудо. Женщина отбросила костыли, окрепла, воспрянула и занялась любимым делом.

 

Я предложила ей не интервью в студии, а  сделать репортаж из валеоцентра. Записать, как она окунается.

— Почему только я? – неожиданно спросила будущая героиня моей передачи. – Вы бы тоже окунулись!

 

К этой идее я была совершенно не готова. На дворе стояла поздняя осень, ноябрь, температура воздуха + 7, воды +4. Бррр!

Но появилась шальная мысль: «Вот это была бы передача! Как это зрелищно, —  неподготовленный человек, то есть я, окунается в холодную воду.  Иными словами, это может каждый!»

 

Сказать, что я боялась, — ничего не сказать. От волнения я всю ночь не могла заснуть. Мелькнула подленькая мысль: «Вот бы кто-то меня отговорил!»  Но я ее отогнала. Желание сделать классную передачу взяло верх!

 

 

 

 

Передача действительно  получилась!  А что касается окунания, мне говорили, что после него появляется большой подъем и эйфория. Но я ничего, кроме обжигающе холодной воды, не почувствовала. «Потому что такое ощущение появляется не сразу, а где-то на третье раз», — объяснили мне завсегдатаи валеоцентра.  И я решила окунуться второй и третий раз.

Потом был четвертый и пятый…  Помню, в мороз – 15, делая перед окунанием разминку, я почувствовала, как замерзают коленки. «Ничего, — подумала я, — сейчас пойду в воду и согреюсь. Вода ведь теплее. Минус 1…»

 

Я окуналась всю зиму – в пик свиного гриппа. И не прихватила никакого свинства, даже ни разу не чихнула.

 

Просто хотела сделать интересную передачу. Цель подсовывает средства…

 

 

 

 

Случай № 24  здесь. 

 

Чтобы взойти на свою вершину…

 

Предвкушение дороги и послевкусие ничуть не хуже самого путешествия.

В детстве я любила рассматривать географические карты и представлять свой маршрут. Вот тут я перейду вброд речку, на эту гору взберусь, около этого озера поставлю палатку и проживу несколько дней.

Мечты были столь яркими, что пробудили во мне жажду странствий. Кстати сказать, мечты о путешествиях были не менее красочны, чем путешествия, которые впоследствии  состоялись.

 

 

 

 

 

 

Перед моим первым одиночным походом приятель-альпинист процитировал мне слова Рейнхольда Месснера, итальянского альпиниста, покорившего все 14 восьмитысячников мира, некоторые из которых – в одиночку.  Он говорил, что человек совершает восхождение трижды. Первое – готовясь к нему и мысленно проходя маршрут, второе – собственно восхождение, третье – уже спустившись вниз, перебирая свои записи, рассматривая снимки, анализируя маршрут.

 

У меня так и получилось.

Перед тем, как впервые взобраться на Говерлу, ночуя у ее подножья, представляла, как достигну вершины, какие чувства буду испытывать и что прокричу от радости, оказавшись на высоте птичьего полета. Я даже заранее составила смс-ки друзьям…

Визуализация была столь отчетливой, что на самую высокую гору Украины я (с 20-килограммовым рюкзаком!) буквально взлетела. Взлет, правда, длился  1 час 20 минут… 😉

Для меня был важен не только РЕЗУЛЬТАТ (достичь вершины), но и мое СОСТОЯНИЕ на вершине. Это состояние ни с чем не сравнить…

 

 

 

 

Когда консультирую своих клиентов, часто прошу их представить свое состояние после решение проблемы. Тем, кому это удается, восхождение к их вершине дается намного легче…

 

Случай № 25  здесь. 

 

Голубь мира или  Как я очутилась в ночлежке

 

Немного сбилась я с хронологического порядка. Вернусь в то время, когда я, студенткой, проходила практику за полярным кругом на 69 параллели, а точнее на Норильской  студии телевидении.

 

Вместе со мной практиковалась в выпусках телепередач студентка факультета журналистики Московского госуниверситета Ирина Зайцева. Кстати сказать, впоследствии она стала игуменьей  Ксенией Свято-Троицкого Ново-Голутвин женского монастыря.

Я, понятное дело, игуменьей не стала, но в то время нас объединял здоровый дух авантюризма. Практика подходила к концу, и возвращаться  с 69 параллели мы надумали не банально (на самолете), а этаким кандибобером – Северным морским путем. На судне от Дудинки через Карское и Баренцево моря до Мурманска, а уж потом – поездом. Она – в Москву, я в Киев.

 

 

 

 

Мы заручились письмом от председателя Норильского телерадиокомитета, адресованным капитану корабля. Бумаженция получилась солидная, на официальном бланке. И мы были уверены на все сто – корабль без нас не уплывет. Увы, все случилось иначе.

 

Добравшись до Дудинки, мы спросили у водителя грузовика, как доехать до речного порта. Услышав о наших планах, он изумился:

— Какой порт?  Там сейчас никого нет, и никакое судно в ближайшее время не  отшвартуется.

Дело в том, что, пока мы тряслись в вагоне узкоколейки, в Дудинке поднялась пурга – нетипичная для такого времени года (ранняя осень). В этакой нештатной ситуации столичные жительницы, дети асфальта, понятия не имели, как действовать. Денег на гостиницу у нас не было (студентки…)

—  Давайте я вас на ночевку пристрою, — предложил  шофер.- Есть у меня тут знакомый дедушка, и  у него одна комната свободная.

Сегодня я бы нашла какой-то выход из сложившейся ситуации, но тогда… Город, где нет ни одного знакомого, в кошельке только деньги на проезд да к тому же будущая игуменья вдруг резко затемпературила. У нее начался сильный жар…

 

Дед был старый и дряхлый, опасности для нас никакой не представлял.  Он провел нас в комнату и ушел на кухню готовить себе какое-то варево. Уставшие с дороги, мы начали дремать… И вдруг…

 

Ближе к ночи в дом деда начали сползаться какие-то подозрительные личности. Каждый с бутылкой.  Представьте себе: ночь, пурга, незнакомый город и игуменья с температурой под сорок.  Куда бежать? Где прятаться? Оставалось уповать на порядочность опустившихся людей. В то время больше уповать было не на кого…

 

То ли  время было другое, то ли спившиеся личности за полярным кругом были не такие, как в больших городах (кстати, их там называли БИЧИ, что расшифровывалось как «бывший интеллигентный человек»)… Нас никто не тронул и не задел обидным словом. А ночевали они в «в нашей» комнате на полу.

 

Несколько дней Ирина крепко температурила, и о том, чтобы уйти в никуда, не могло быть и речи. Эти дни мы ничего не ели (дедово варево не внушало нам доверия, а сходить в магазин, оставив больную игуменью одну в этой бичарне, и я не могла)…

 

Мы ждали, пока у нее, хоть на немного, спадет температура, чтобы наконец двинуть в путь. И в один не прекрасный день к деду пришел абсолютно пьяный неадекват. Могу только догадаться, за кого он нас принял (интеллигентные девочки разве окажутся в ночлежке?). Он матерился и хватал нас за руки. Я искала глазами что-то тяжелое, ведь дело явно пахло керосином…

Но тут Гриша (его так звали) как-то между делом проронил фразу о своей голубятне. Я уцепилась за нее как за спасательный круг:

— Вы держите голубей? Как интересно! Это же такие красивые птицы…

Я задала еще пару-тройку вопросов о голубях, на которых в ту минуту мне было глубоко начхать, но Гриша пришел от этого в восторг. Он почувствовал типа того что родственную душу. Одину за одной он стал приносить из свей  голубятни разных птиц, а мне оставалось ахать и восторгаться.

 

 

 

 

Гриша перетаскал нам чуть ли не всю голубятню, и как-то сразу протрезвел, обмяк и подобрел. В этом состоянии он, наконец, понял, кто мы и почему оказались в этом подозрительном доме.

— Если вас кто-то захочет обидеть, — сказал на прощание, — скажите, что Гриша из Дудинки ему шею свернет. Вас никто не тронет…

 

Нас эта фраза не очень согрела. Я подхватила еще не до конца выздоровевшую игуменью и ее чемодан. Мы поплелись прочь из этого «приключенческого дома». Помню, попросились на какой-то дизель, потом шлепали пешком по тундре и, наконец, оказались в аэропорту. Накушались романтики по самое никуда.

 

После этого случая я поняла, что всякий авантюризм имеет свои разумные пределы, за которые не стоит заходить. И еще я поняла, что даже  к безнадежным людям можно подобрать ключик.

Что я сейчас и стараюсь делать профессионально.

 

Случай № 26  здесь. 

 

Что делать, если ничего нельзя поделать?

 

 

На этот вопрос у меня есть ответ.

 

Я летела в самолете рейсом Анадырь — Певек (самый северный город России). В иллюминаторе уже были видны крохотные домишки на заснеженном берегу Восточно-Сибирского моря. Самолет стал выпускать шасси…

 

 

 

 

То шасси, которое было видно в мой иллюминатор, никак не выпускалось. Что-то там заело, и несколько попыток вытолкнуть из чрева воздушного корабля эту точку опоры ни к чему не привели…

 

Самолет наматывал и наматывал круги над Певеком. Это означало, что летчики решили вылетать всю горючку, чтобы посадить самоль  «на брюхо». Трюк, прямо скажем, виртуозный, и не у всех пилотов он получается. Только у самых опытных. Но какие спецы сейчас за штурвалом?

 

 

 

 

В салоне началась легкая паника. Легкая, потому что не все поняли, что происходит.

Самое ужасное – чувствовать свое бессилие. Что ты можешь изменить в этой ситуации? Что от тебя зависит? Ровным счетом ничего. Если воздушный корабль грохнет о землю, от тебя останется только пшик…

 

И тут ко мне в голову постучалась здравая мысль. Я ее впустила. «Нужно запомнить свое состояние и то, как ведут себя другие. Ведь ситуация уникальна. Выживу, — пригодится».

Страх улетучился. Я сосредоточилась на задаче, а не на проблеме. Интересно, что в это время чувствовали наши пилоты? Увы, это мне неизвестно. Но однажды я наткнулась в Инете на запись из «черного ящика» самолета, который разбился. Меня потрясло, что до последнего мига летчики не паниковали, а предпринимали попытки вывести машину из штопора. Их голоса звучали почти спокойно, хотя реальность опасности и даже безнадеги была им, как никому, очевидна…

 

Борт, на котором я летела, вылетал всю  «горючку». Непослушное шасси перестало упираться. Посадка была мягкой.

 

 

 

 

Через много лет этот случай пригодился мне в работе. Я озвучила его в своей радиопередаче о том, как нужно отпускать свои страхи.

Подобный подход мне, кстати,  очень помог во время  одиночной ночевки  в Крымском лесу – под и рык неопознанного зверя. Но это уже совсем другая история…

 

Случай № 27 здесь. 

Войти в свой страх

 

Как думаете, что чувствует человек, находящийся, так сказать, под землей? Речь не идет о покойнике (который уже ничего не чувствует). Речь обо мне, которая пока что живее всех живых.

Так вот. Как мне было одной  в пещере на глубине примерно 50 метров? Выйти оттуда самостоятельно я не могла – можно было заблудиться. Мобильная связь в подземелье отсутствует.  И ни одной живой души (если не считать летучих мышей).

 

Вы не поверите, но чувства страха у меня не было. Более того, я «провалилась под землю», чтобы там выявить давнишний, застарелый  страх, с которым некогда встретилась на поверхности…

 

Как сказал один знакомый спелеолог, страх – это когда мы боимся того, что произойдет, которое может и не произойти. Но мы думаем о нем, как будто оно уже произошло. Согласны?

 

Почему я не боялась? Не потому, что смелая. Потому, что хорошо  подготовилась к возможному страху. Заранее опросила людей, связанных с пещерами о том, какие страхи МОГУТ возникать под землей. Они касались, например,  летучих мышей и того, что обо мне могут забыть, а сама я выбраться  из пещерных лабиринтов никак не смогу.

 

Чтобы избавиться от страха, нужно не отмахиваться от него, не делать вид, что смелый и лихой (страх не обманешь). Нужно пройти через свой страх, с ним «подружиться». Он ведь от чего-то  хочет нас уберечь. От чего? А возможно, хочет к чему-то побудить.

Эта моя встреча со страхами произошла в пещере Млынки на Тернопольщине.

 

 

 

 

 

Одни страхи я развеяла (с помощью информации), к другим подготовилась. Больше того! Я получила огромное наслаждение от пребывания один-на-один с подземным царством,  А что касается застарелых страхов…

Лучше всего об этом узнать из моих записок, которые делала под землей.  Начинаются они словами (заинтригую! 🙂 ):  « зараз ви долучитеся до найінтимнішого…»

Чтобы  «долучитися до найінтимнішого»  Ольги  Ивановой, читайте    «Малосольник з Горбокоником або Підземні роздуми самітниці».

Обещаю, что будет интересно!

 

А в следующем, 28,  случае сможете узнать, как это повлияло на мой выбор профессии.

Случай № 28 здесь.

 

 

 

 

Как в моем мозгу зародилась идея стать психологом  

 

 

Безумная, потому что мой профессиональный путь журналиста складывался удачно, я была обласкана начальством и слушателями моей радиопередачи.

А потом произошла эта встреча. Точнее знакомство, сперва – виртуальное.

 

Был у меня интересный проект – одиночное пребывание в пещере (о нем написала в предыдущем посте). Я многое о себе узнала и даже обнаружила свой застарелый страх, с которым пещера мне помогла справиться.

 

 

 

 

 

Во время этого «сольника» я вела дневник – психологический самоанализ. Потом опубликовала  его на одном из туристических сайтов. Озаглавила его «Малосольник з Горбокоником або Підземні роздуми самітниці».

Одной из читательниц мой психологический самоанализ показался  профессиональным. Она написала мне в личном сообщении: «Вы психолог, а мне очень нужен совет психолога. Можно ли вам написать о своей проблеме?»  Я ответила, что совет дать не рискну и психологом не являюсь, но написать о проблеме можно. Прочту внимательно.

Девушка продолжала настаивать на моей профессиональной идентификации и все-таки решила мне открыться.

 

У нее были трудные взаимоотношения с матерью, и она их подробно описала. Я не комментировала. Только задавала вопросы. Она отвечала. К ее ответам я задавала новые вопросы.

Такой реакции я – честно! – не ожидала.  Девушка написала, что ей моя «консультация» очень помогла – открыла глаза и показала, как исправить положение (!).

Вопросы. Только вопросы и ничего кроме вопросов…

 

Моя виртуальная знакомая предложила встретиться. Она повела меня в ресторан, угостила деликатесами и подарила красивую шкатулку, которую привезла из одной азиатской страны.

Я думала, что моя «клиентка» хочет просто подружиться со мной. Но это была единственная встреча. Видимо, так девушка  выразила мне благодарность. Мой первый гонорар психолога…

 

Этот случай свалился на меня, как снег на голову. Я подумала: «Если я, психологически не образованная, могу помочь человеку сориентироваться в его жизненной ситуации, то как же смогу помогать, если приобрету профессиональные знания!». Дальше вы знаете…

 

 

Случай № 29  здесь.  

 

Как я попала в Антарктиду

 

Иногда меня спрашивают, где бы я хотела побывать. Не задумываясь, отвечаю: «В Антарктиде!»  Да-да, не в Париже, не в Нью-Йорке, не на Бали, а именно на Южном полюсе. На Северном я тоже не была, но приблизилась к нему довольно близко, месяц проработав пастушкой на арктическом острове Айон  в Северном Ледовитом океане.

 

Почему меня манят полюса, а не, скажем, экватор?  Манят своей незатоптанностью. Природа (даже суровая) особенно красива там, где не ступала нога человека. Или, по крайней мере, ступала осторожно.

 

Я слышала много замечательных рассказов полярников о Ледовом континенте. Например, о пингвинах, не боящихся людей.  О том, как они наблюдали за зимовщиками,  катавшимися с горки  (такой, как на детских площадках). А потом птицы решили сами попробовать эту забаву. Они так же, как люди, выстраивались в очередь и с удовольствием съезжали на своих  упитанных попках.

 

 

 

 

Однажды мне показалось, что и мне представился случай поработать в Антарктиде. Не помню где, я прочла о том, что в экспедицию нужен психолог. Работа предстояла несложная, проводить тестирование  полярников, но на нее никто не соглашался.

 

Я же, подогреваемая мечтами, уже просто бредила этой экспедицией, представляя себя среди льдов и пингвинов. Мне казалось, что Антарктида давно ждет не дождется меня 🙂

 

ГОЛОС  АНТАРКТИДИ

 

 

Сива маківка  планети

Білосніжна   шаль на плечах…

Антарктида кличе: «Де ти?!»

— Тут я  , мамо, добрий  вечір!

 

-Як знайшла мене, дитятко?

— Дуже просто, — йшла на голос.

Трохи забарилась в  татка,

Як-не-як Північний  полюс.

 

Шлях між ним і  між тобою –

Неблизкий  —   роки і  милі.

Але ви мені  обоє

Дуже  любі, дуже  милі.

 

Жаль, що вас не поєднати –

Ви розлучені, чужі  ви…

Онде  батько, осьде  мати,

Берег правий, берег лівий.

 

Так  між вами і курсую

В  емпіреях    позахмарних…

Закохалася   в  красу я

Крижаних пустель полярних.

 

Арктику люблю без тями

І Антарктика вже  сниться…

Сонце пурхає над нами

Жовтогруде,  як синиця.

 

 

У меня был рекомендательное письмо от одного профессора, доктора  психологических наук. Начальник экспедиции согласился со мной встретиться и с интересом выслушал мое предложение. Я убеждала его, что без меня экспедиция просто не может состояться. Он сомневался. Сказал, что женщин в Антарктиду не берут, так как был случай, что полярница  и полярник во время экспедиции закрутили любовь, и пришлось прямо в Антарктиде принимать роды – вывезти роженицу до конца экспедиции не представлялось возможным. К тому же все члены экспедиции, кроме своих основных обязанностей, должны были разгружать тяжелые ящики с аппаратурой, стоя по пояс в ледяной воде.

Кстати сказать, эта ситуация заставила меня пересмотреть свои отношения с собственным телом и вылилась в эссе «Предательство».

 

 

 

Как полярник я не состоялась. Экспедиция не состоялась тоже.  Так вам и надо! Отказывать  женщине – плевать против ветра! 😉

Но начальник экспедиции познакомил меня с действующими полярниками. Один из них, Владимир Бочкарев, редактировал журнал «Экспедиция XXI». Я стала автором, пишущим для этого издания. У Бочкарева была безумная идея – организовать экспедицию в Антарктиду на списанной военной подлодке со снятыми торпедами.  Освещать  в прессе это событие он предложил мне.

Увы, и эта экспедиция не состоялась. Подводную лодку просто порезали на металлолом…

Если мечта не сдается, ее можно… обхитрить.

 

В Антарктиду я  все-таки попала —  окольным путем. Знакомые полярники отвезли туда мои стихи и чукотские рассказы.  Как говорится Южному полюсу – от Северного. Наверное, они до сих пор хранятся в библиотеке научно-исследовательской станции «Академик Вернадский» на острове Галиндез в Антарктиде.

 

 

 

 

     А меня согревает чувство, что, хоть у меня не получилось, мои дети (мои стихи) осуществили мою  заветную мечту.

Так появилась моя

 

ЛЕДОВАЯ РАЗВЕДКА

 

(маленькая поэма)

 

1.

 

Полярник принес мне отличную весть:

Стихи мои нынче на полюсе есть.

Стихи о Чукотке – на стылом и вьюжном,

Но только не Севером полюсе – Южном.

 

Пусть не гонорарны и нет их в продаже,

Стихи в АНТАРКТИДЕ! Не верится даже…

В высоком полете расправили крылья —

Маршрут в полпланеты, играя, покрыли.

 

Взлетев над Европой, направились в Чили,

И в Дрейка* драконовский шторм проскочили.

Не врезались в айсберг, но вышли на лед.

Закончен маршрут их.

Мой кончен полет.

 

2.

 

Стихи – словно дети у мамы нестрогой.

Она их обнимет пред дальней дорогой…

Отпустит. Всплакнет. Будет весточки ждать,

Немного тревожась (ведь все-таки – мать…)

 

 

3.

 

Ну как вам живется, ребятушки милые?

Не стала ли вам Антарктида постылою?

Вы там одиноки ли? Любит вас кто-то

Иль стали посмешищем вы, анекдотом?

 

И в библиотеке, на полке с Жюль Верном,

Поди, неуютно вам, страшно, наверно?

Держитесь! Попали вы в славную стаю.

Все были птенцами, кто нынче летает.

 

Со временем станет ведущим ведомый.

Гнездовье романтиков стало вам домом.

Учитесь у них и, как мама когда-то,

Живите возвышено. Гордо. Крылато.

 

4.

 

О да, вас для этого мама рожала,

Под парусом алым по морю бежала,

Где волнами-рифмами радость и боль.

Для Греев рожала вас мама-Асоль.

 

5.

 

Увы, зуб неймет, да и око не видит…

Я здесь, в Украине, вы там, – в Антарктиде.

Бои тут за прибыль. Там – только прибой,

Здесь синий барвинок, там снег голубой.

 

Здесь пресность, преступность, там приступ тоски,

Разлука с любимыми рвет на куски.

У нас измеряют богатство «кусками».

Цветы — пред глазами, а на сердце – камень.

 

Здесь «зелени» больше, чем листьев и веток,

«Хонд», «мерсов» и «джипов» — как в море креветок.

Бриллиант в Антарктике не стоит гроша.

Зато там бесценна родная душа.

 

Пусть радует души стихов моих вязь.

Нет связей порочащих. Радиосвязь.

Ответь мне радист, как там дети мои?

На Южном (в эфире) поют соловьи.

 

 

6.

 

О да, нелегко выживать в этом мире

Мне так неуютно в уютной квартире.

Хоть дети пристроены. Мама спокойна,

Но эти застенки с балконом на кой мне?

 

Неужто стихи для того я рожала,

Чтоб тщетность мечты – как змеиное жало,

Пронзало мне душу, пронзало мне тело.

Стихи мои там, где сама быть хотела…

 

7.

 

Чукотка была в моей жизни как песня,

«Была» — это прошлое. В прошлом мне тесно.

Два полюса жизни — «Былой» и «Грядущий».

Дорогу осилит не спящий, — идущий.

 

Но как одолеть этот путь на Ледовый?

Надежда жива.

И есть план.

Но – бредовый.

Ледовой разведкой стихи мои стали.

И вот мои дети мне вызов прислали.

 

О, да в сыновьях материнская сила,

Но все же полярников я попросила:

«Пустите меня на побывку, ребята, —

Слетать к моим детям.

Я тоже крылата».

 

————————————————————

* Дрейка — пролив Дрейка между Южной Америкой и Антарктидой, там практически всегда — сильнейшие шторма. Той экспедиции, участники которой повезли с собой в Антарктиду мои стихи, повезло, ее почти  не «болтало». Впрочем, мои стихи к этому не причастны.

 

Случай № 30 здесь.  

 

 

 

 

 

 

 

Как наркоманы помогли мне встрепенуться

 

Журналистские дороги однажды привели меня в реабилитационный  центр для наркозависимых.

Как известно, все мысли, все действия наркоманов по сути своей направлены на одно – достать и принять. Все, что этому не способствует,  – отметается как лишнее, ненужное: красота, любовь, милосердие. Они могут эксплуатировать ЧУЖУЮ  любовь и милосердие, но в тех же целях  — достать и принять.

 

Наркомана можно вычислить. Для этого даже не обязательно заглядывать в зрачки. Зависимый человек становится совершенно безвольным.   Наркоманы не хотят (не могут) работать — даже по дому.

В Центре их возвращают к жизни в том числе трудотерапией.

 

У обитателей ребцентра среди других обязанностей (кухня, уборка, стирка, глажка, ремонтные работы, уход за животными) была и такая  — цветоводство.  Поливать и пересаживать, пропалывать сорняки, срезать сухие листья и стебли… Такую работу они не то, чтобы любили (для наркомана любой труд не в радость), но уважали за ее сравнительную легкость. Это ведь не лопатой на сельском току ворочать и не мешки с пшеницей на грузовики грузить.

 

А цветы были славные. На дворе махровые  астры,  огоньки чернобрывцев. На окнах многочисленные комнатные растения.

Как я позже узнала, это заслуга директора Центра – Маши. Она из этих, из бывших, но соскочивших. Маша объяснила мне свое увлечение:

—   Когда я была наркоманкой, — просто не замечала красоты. Ни красоты  растений, ни красоты животных. А теперь вот радуюсь….

 

 

 

 

 

Когда я рассказала маме о Машином увлечении, она неожиданно предложила: «Давай  выкопаем ребятам цветы с нашего участка. Пусть посадят у себя и учатся радоваться!»

Я загорелась этой идеей.

Мы выкопали цветы и оказией передали их в Центр.

 

…Через какое-то время в редакции раздался звонок. Это Маша благодарила  за радиопередачу. А еще – за цветы. Все они принялись, прижились и чувствуют себя отлично. «Приезжайте  и полюбуйтесь —  красотища!!!»

 

И тут  меня ужалила мысль: наркозависимые теперь любуются моими  цветами, а я…

Я даже в ботанический сад, когда там цветут мои любимые сирень и розы, уже который год не могу вырваться. Я мчусь пулей от дома до работы, от работы до дома, по ходу заскакивая в магазины, аптеки, на почту…

 

Мне пришлось пережить очень трудные времена. И я научилась стратегии преодоления. Но ведь победить невзгоды не означает просто выжить?  По-настоящему одолеть их – это  НАУЧИТЬСЯ БЫТЬ СЧАСТЛИВОЙ. Просто остановиться перед этими яркими георгинами и замереть в восторге. Встать, как вкопанная, перед розами и вбирать в себя их красоту и нежность, их тонкий и дурманящий аромат…

 

 

 

 

Я никогда не пробовала  наркотиков, не злоупотребляю алкоголем, не курю и не играю в азартные игры. В трудные времена моей жизни я просто ушла  с головой в работу, стараясь думать о других, но перестала думать о себе. Я дарю цветы наркоманам, а себе их не покупаю! Я просто забыла, что они цветут и для меня. Ведь Бог сотворил цветы исключительно для радости, чтобы мы не были животными, сортирующими все живое только на съедобное и несъедобное.

 

И вот я наконец очнулась. Я стала разводить цветы на своем подоконнике.

 

 

 

 

 

 

Розы, бело-лиловый  цикламен, голубая  фиалка – сенполия,  пуансетия с  красными, нежно-салатовыми  и желтыми листьями. Со шкафов ниспадал хлорофитум, стендапсус, восковой плющ.  Я начинала свой день с цветов – поливала их, опрыскивала, обрезала сухие листки, любовалась, радовалась…

 

 

 

Мужчины отпускали мне комплименты, видимо, я даже внешне изменилась, стала более привлекательной. И это не удивительно, я ведь создала для себя такое чудесное окружение —  цветочное.  С кем поведешься…

 

Каждая женщина – это цветок, который выращивает себя сам. Впрочем, некоторым в этом помогают наркоманы.

 

 

 

 

 

Случай № 31 здесь.